Экзаменационная пора была неминуемым рубежом даже для Вана, великого принца державы. Ведь среди многих привилегий, что доступны королевской семье, учёности и учёного престижа не значилось. Скорее уж в этом он оказывался в проигрыше перед прочими. Прими он хоть самую малую поблажку — и его тут же сочли бы отпрыском королевской семьи, что и выучиться-то толком не способен. А значит, чтобы получить достойное образование в достойной школе, оставалось одно — доказывать всё самому.

Королевская родня, включая ближайших членов семьи, обыкновенно выбирала одно из двух — Сонгюнгван [1] либо Королевскую академию; Ван же не мог учиться в одной школе с Хваном, а потому, само собой, оказался в Королевской академии. Ведь учись братья вместе, приключись с ними беда — возникла бы опасность, что королевская линия пресечётся.

[1] Сонгюнгван — старейшее высшее конфуцианское учебное заведение Кореи.

По той же причине Ван не мог ездить вместе с семьёй ни в самолёте, ни в машине. С самого раннего детства и всегда.

Так было и в тот день, четыре года назад, когда Вану было пятнадцать. В тот день праздновали День детей, а местом торжества был приют, которому покровительствовала королевская семья. Вместо короля и наследного принца, занятых иными государственными делами, приехали королева Ый Хён и Ван; королева же, что живо радела о детском благополучии, завершила кампанию, лишь изрядно выйдя за отведённое время.

Благодаря этому Ван весь тот день без остатка тратил силы, играя с детьми из приюта во всевозможные игры. Сангун Чхве шептала ему сбоку — не переусердствуйте, мол, — но Ван мотал головой. Ведь он и сам радовался пуще детей. Во дворце ему и бегать-то не давали, а здесь можно было носиться и кричать сколько влезет.

Дети тоже любили такого Вана. К тому времени, когда перед приютом выстроились церемониальные автомобили королевского двора, нашлись и такие малыши, что, вцепившись в полы его одежды, ударялись в плач. Ван брал таких детей за руки и обещал. Что и на будущий год, и через год непременно приедет.

Долго ещё прощавшись, Ван с запозданием сел в машину. Проверив сообщение от брата, он позвонил королеве Ый Хён, что ехала в передней машине.

— Матушка-государыня, купить по дороге во дворец курочки?

— Курочки?

— Брат прислал сообщение, что хочет.

Когда он проворчал, что подобное вечно поручают именно ему, из трубки донёсся мамин смех.

— Что ж, купим, так и быть?

— Да.

И в тот самый миг, когда он ответил, оглушительный грохот удара отдался в ушах. Сидевшая рядом Сангун Чхве прижала его к себе, а когда он кое-как пришёл в себя, то понял, что и сам весь дрожит. С запозданием он вспомнил о матушке-государыне, но…

— Матушка-государыня…

Сангун Чхве не разжимала обхвативших его рук.

— Пустите!

— Не шевелитесь, Ваше Высочество.

— Пустите, кому говорю!

— Вам нельзя смотреть.

Хоть он ничего и не видел, чутьё подсказало Вану: случилось что-то непоправимое. Лишь когда до него донеслись плач Сангун Чхве, переговоры гвардейцев по рации и, наконец, вой сирены, Ван сумел оттолкнуть Сангун Чхве.

— Ваше Высочество!

Не слушая крика Сангун Чхве, Ван выбрался из машины — и всё его тело оледенело при виде того, что предстало перед глазами. Он силился понять, что произошло, но не понимал ничего. Изуродованный до неузнаваемости автомобиль матушки-государыни и невесть откуда взявшийся грузовик.

— Матушка-государыня…

— Ваше Высочество!

В тот миг, когда он протянул руку в сторону, где была матушка-государыня, выбравшаяся следом из машины Сангун Чхве снова прижала Вана к себе. Будто вознамерившись не дать ему увидеть ничего, Сангун Чхве с силой пригнула его голову к себе и закричала.

— Немедля доставьте Его Высочество в больницу! Живо!

— Слушаюсь!

Чем громче становились голоса вокруг, тем больше сил уходило из тела Вана.

Лишь спустя немало времени Ван осознал, что это был страх. И ещё позже понял, что от страха у него не текут слёзы.

— А-а-а!

— Что, что такое?!

В час, когда предрассветная синь ещё не вполне рассеялась, Хён, вздрогнув от крика Вана, вбежал в его покои. По белому как мел лицу и пропитанной холодным потом пижаме было ясно: снова приснился кошмар.

— Вы как, в порядке?

— Дай воды…

— Да, сейчас.

Хён привычно включил настольную лампу и подал воду. Просыпаться под утро от криков Вана ему доводилось так часто, что дальше некуда. Собственно, оттого-то комната Хёна и находилась не во флигеле, где жили приближённые.

— Вчера лекарство пили?

— Ага.

— Похоже, оно уже не берёт.

— Будто впервой.

— Может, завтра хоть пульс дадите пощупать…

— Не надо.

Ван, будто ему всё это в тягость, снова улёгся в постель. Хён прекрасно знал, что уснуть тот уже не сможет, и оттого горевал, что ничем не в силах помочь. Не хочешь, чтобы придворный лекарь щупал пульс, — сходил бы хоть в Королевскую больницу; но Ван не жаловал ни то, ни другое. И травяные отвары, что будто бы хороши для крепкого сна, — то ли организм к ним привык, — толку не давали…

— Чхве Хён.

— Да, Ваше Высочество.

— И ты давай живо спать. А то не вырастешь.

Оттого, что даже сквозь явную усталость Ван говорил ласковым голосом, Хён надул губы. Смешно было слышать такое от человека, что собственным примером доказывал: можно и не высыпаться, а вымахать ростом с холодильник.

Вздохнув, Хён устроился на диване у кровати. Стоило ему улечься, положив под голову подушку, как раздался суровый голос Вана.

— Чхве Хён.

— Только сегодня тут посплю.

— Ты что, дитя? А ну живо в свою комнату.

Резкий голос немного пугал, но Хён стойко держался.

— Принять беду на себя [2] я, пожалуй, не сумею, а вот отвести её — попробую разок.

[2] Экпадаи (액받이) — в народных поверьях тот, кто принимает на себя чужое несчастье, «громоотвод» для беды.

— А этому ты где выучился?

— В сериалах.

— Я же велел — хватит их смотреть.

— Так вы и сами смотрите.

Досадливо вздохнув, Ван больше не произнёс ни слова. Отпустив тревогу — а ну как прогонит, — Хён тихо прикрыл глаза. В такие мгновения ему нравилось быть четырнадцатилетним мальчишкой. Ведь то, что не было бы дозволено никому другому, ему одному дозволялось.

Хёна очень давно подкинули к воротам особняка. Завёрнутого в пелёнки, брошенного Хёна подобрал всего-навсего пятилетний Ван — с этого и началась их связь. Разумеется, тогдашний Ван жил не в особняке, а во дворце, но хозяином особняка был, несомненно, он.

«Пусть живёт там».

Так, говорят, повелел Ван, получив донесение о подкинутом в его особняк младенце. Пожалев новорождённого, которого и в глаза не видел. Услышав эту весть, государь и государыня выразили тревогу, но сломить упрямство Вана не смогли.

Так Хён стал жить в особняке, а лицо Вана он увидел лишь спустя изрядное время. Когда Вану было десять, а Хёну — пять. Первым, что сказал Ван, выбравшийся куда-то вместе с наследным принцем Хваном и увидевший Хёна, было…

«Брат, поздоровайся. Это мой младший, Хён».

— вот что.

Эти слова, повергшие в оторопь не только стоявшего рядом наследного принца, но и приближённых, доложили государю — и, говорят, поднялся переполох. Влетело ему тогда крепко, даже покаянное письмо писать заставили, но и после ещё долго Ван называл Хёна своим младшим братом.

То ли из-за такого особого отношения Вана, но и приближённые особняка обходились с Хёном бережно. Не как с подкидышем, а как с призренным; не как с безродным ребёнком, а как с дитятей великого принца.

И после того Ван нередко заглядывал в особняк повидать Хёна, и до того ласков он бывал, что Сангун Чхве порой украдкой смахивала слёзы. Мол, до слёз жаль смотреть, как тот, кто и сам-то отцовской любви не знал, силится ей подражать.

Оттого для Хёна Ван был словно отец и словно старший брат. То, что разница между ними всего-то пять лет, значения не имело. Ведь Хён желал лишь одного — чтобы Ван был счастливейшим человеком на свете.

В этом смысле Хён порой держал обиду на королеву Ый Хён. Думая: не уйди она так трагически, долгие ночи Вана были бы чуть спокойнее. Думая: не скончайся она так, одинокая жизнь Вана была бы чуть теплее.

А потому никакой напасти он не боялся. Если ночь Вана могла пройти спокойно, такую малость он готов был вытерпеть.

Из «Летописи государя Хи Чжона»

В мае 2005 года государыня почила в Королевской больнице.

Глава 12 — Кошмар