Настал день, когда пришла пора воспользоваться пригласительными от Эша.

Как я и ожидала, Артур Готфрид принял моё предложение и обещал заехать за мной за час до начала спектакля.

Узнав, что мы идём в театр вместе, чета Броу не скрывала радости.

— Так вы вместе идёте на спектакль? Хорошо, хорошо.

— Новая постановка театра «Гласье», говоришь? Билеты наверняка достать было непросто, юный Артур постарался. Непременно поблагодари.

Они, разумеется, были уверены, что свидание предложил Артур. Думают, он рад этому сватовству?

Как бы то ни было, в три часа я благополучно села в карету Готфридов, подъехавшую к особняку.

Артур при новой встрече был одет наряднее, чем в прошлый раз, и оттого, наверное, казался ещё красивее.

Я тоже выбрала самое дорогое и красивое из выходных платьев, купленных графиней Броу.

— Вы прекрасны.

— Сегодня встреча с господином Готфридом, вот я и постаралась. Вам нравится?

— Разумеется.

Этот человек определённо не умеет льстить. Обычно добавляют ещё пару комплиментов, а он на этом и остановился.

При всей своей приветливой наружности он на редкость горд.

Но мужчина, который так выдаёт свои намерения и настроение, лучше. По его реакции можно подправлять тактику.

Будь это кто-то вроде Эша Маккаллена, его не прочесть, и я бы измучилась.

По дороге в театр мы говорили об одежде и погоде, о славе театра и об актёрах, которые сегодня выйдут на сцену. Безобидный разговор для мужчины и женщины, которые только начинают встречаться.

Но у него, похоже, была своя причина вести разговор именно так.

— Кстати, как вы достали эти пригласительные? Я навёл справки, и такие билеты, оказывается, очень трудно получить.

Так вот что ты хотел спросить.

Похоже, это принесло мне немало очков. В вопросе Артура сквозили любопытство и что-то вроде предвкушения.

В таких случаях лучше оставить простор для воображения.

— Неужели вы думаете, что я получила их сама? Просто от «одного знакомого».

Это ведь не ложь, так что и стыдиться нечего.

Артур, как человек хорошо воспитанный, не спросил, кто же этот знакомый. Хотя любопытно ему наверняка было.

Тем временем карета подъехала к театру «Гласье».

Театр и впрямь был знаменит: улица перед ним была запружена каретами, а на огромной доске у здания висела афиша с лицами трёх главных героев пьесы.

Каково это — играть перед таким множеством зрителей?

Мне вспомнились дни, когда я играла на подмостках под парусиновым навесом перед деревенскими простаками.

Актрисой я стала не по своей воле, но сцена тогда была для меня единственным прибежищем.

Только там я была не безродной девчонкой, не знающей отца, а принцессой, знатной дамой, той единственной и драгоценной, кого любят ярко и беззаветно. И ещё — мадонной, которую обожают все, кто смотрит на сцену.

Ну-ка, посмотрим, как играют великие актёры Хероны.

Они наверняка куда искуснее и профессиональнее меня, но я пообещала себе не принижать своё прошлое и взяла Артура под руку.

Пьеса называлась «Тёмная стремнина».

Если коротко, это история мужчины и женщины, которые вспыхнули пламенной любовью, а потом, разлучённые обстоятельствами и недоразумениями, продолжали тосковать друг о друге.

А Долорес Хэмилтон, предположительно мать Эша, играла героиню в зрелые годы: она всё время сидела в углу сцены и произносила текст от рассказчицы.

То есть действие в центре сцены было её воспоминанием о прошлом.

Свежая композиция. И актёры в возрасте могут играть главные роли.

Я кивала своим мыслям, когда сзади донёсся разговор каких-то мужчин.

— Говорят, эту пьесу поставили только потому, что «Долли» устроила скандал?

— Настояла, что сама выйдет в главной роли?

— Ну да. Старуха, на которую и смотреть уже не на что, цепляется до последнего.

— До чего жадная. Или граф Маккаллен денег больше не даёт? Ха-ха!

Это было не моё дело, но слушать было неприятно.

Что они знают, чтобы так трепать чужое имя?

Если бы в главной роли был немолодой актёр, они бы так же ругались на спектакле?

Если хочешь на сцену, можно и поскандалить ради своего желания. Это же Долорес Хэмилтон!

Эта её жадность откроет дорогу актрисам следующих поколений. Женщина в годах и в морщинах тоже может сиять на сцене.

Пока я кипятилась про себя, свет в зале погас и спектакль начался.

— В жизни бывает так, что тебя нежданно подхватывает и уносит. Ты не хотел, но тебя уносит непреодолимой силой… и ты уже никогда не вернёшься.

На тёмной сцене Долорес Хэмилтон, сидя на старом стуле в луче прожектора, вела монолог.

Пусть зал и построен так, чтобы звук разносился широко, даже с учётом этого сила её голоса была поразительной, а дикция изумительно чёткой.

А главное, она была прекрасна — так, что насмешки мужчин позади становились смешны.

Пожалуй, оттого-то и есть лёгкая нестыковка. Лучше бы её загримировали старше, чтобы проступило раскаяние.

Я воображала, какой была бы я на её месте, и постепенно погружалась в спектакль.

И в какой-то момент на мою правую руку легла рука Артура.

М-м?

Стараясь не слишком выдать удивления, я незаметно перевела взгляд.

Артур с невозмутимым лицом смотрел на сцену, но, почувствовав мой взгляд, повернул голову ко мне. И только слегка улыбнулся.

Я ожидала, что он поддастся, но поддаётся он так легко, что все мои тревоги были напрасны.

Я усмехнулась и снова перевела взгляд на сцену.

Это свидание, по всему, было полным успехом.

Надо будет послать Эшу Маккаллену приглашение на свадьбу. Похоже, благодаря ему я и выйду замуж за этого мужчину.

Оказаться в долгу у человека, с которым всё время было неловко. И правда, никогда не знаешь, что будет дальше.

* * *

Поздоровавшись со зрителями VIP-мест и вернувшись в гримёрную, Долорес, пока гримёры снимали с неё головной убор, унимала тихо закипавший гнев.

Посмели выставить меня на посмешище?

Отдавая Эшу VIP-пригласительные, она рассчитывала, что их получат зрители из семей не ниже дома Маккалленов, а то и выше.

Но сегодня на этих драгоценных местах сидели несколько зрителей, далеко не дотягивавших до её мерки.

Билеты мог разослать и сам театр, но Долорес почему-то чувствовала, что это дело рук Эша. Её сын с каждым днём становился всё строптивее.

Чем он вообще недоволен? Я усадила его туда, куда все мечтают попасть! Жил бы простолюдином, был бы никем, а он моей милости не ценит!..

Стоило вспомнить холодный взгляд сына, и внутри всё переворачивалось.

Конечно, рождение Эша было случайностью.

Ни она, ни граф Маккаллен не хотели ребёнка от этой связи.

Она тревожилась, что из-за него граф её оставит, но его привязанность, к счастью, оказалась так крепка, что он вписал внебрачного сына в родовые книги.

С той поры Долорес решила использовать Эша на всю катушку.

— Я не хочу внезапно сваливать обузу на графиню, у неё на руках маленькие дети. До восьми лет я буду растить Эша сама.

Разумеется, это было сделано не ради ненавистной ей графини.

Она хотела запечатлеться в маленьком Эше как мать, чтобы потом, когда он попадёт в графский дом, он не мог отказать ей ни в просьбе, ни в приказе.

Первые несколько лет после того, как она отправила ребёнка в особняк, всё шло гладко.

Эш, лишь бы увидеть маму и заслужить её похвалу, кое-как исполнял, что ему поручали.

А поручали ему добывать сведения о графском доме: приёмы, на которых бывает граф Маккаллен, новые платья графини, дела, которыми они занялись в последнее время, семейные ссоры, частые гости.

Благодаря этому она часто попадалась графу Маккаллену на глаза, не давая угаснуть его привязанности, получала щедрые карманные деньги, а сведения о графском доме продавала за хорошую цену тем, кому они были любопытны.

Эш, который становился всё молчаливее и бесстрастнее, огорошил её заявлением в январе того года, когда ему исполнилось пятнадцать.

— Не заставляйте меня больше этим заниматься. Впредь я ничего не буду для вас делать.

Эш, с самого начала встречи сидевший с каменным лицом, сказал это твёрдо, с невиданным прежде выражением глаз.

В тот момент она не столько растерялась, сколько разозлилась.

— Что? Ты живёшь в особняке высшей знати, как сыр в масле, и отказываешь одинокой матери в маленькой просьбе? Я не растила тебя таким эгоистом.

— Конечно. Вы ведь меня вообще не растили.

Такой холодный до этого Эш вдруг спросил со странным лицом:

— Вы… хоть когда-нибудь меня любили?

— Разумеется! Какая мать не любит ребёнка, которого выносила в муках!

— Тогда вы помните, в какой день отправили меня в особняк графа Маккаллена? Это ведь тяжёлый день, когда вам пришлось насильно оторвать от себя любимого сына.

Долорес не нашлась с ответом.

Она помнила, что была зима, но число никак не вспоминалось.

Она замялась, а потом принялась отчитывать его: не смей испытывать материнскую любовь такими мелочами, и лицо его исказилось так, будто он вот-вот заплачет.

— В день моего рождения. Очень подходящий день, чтобы бросить любимого сына.

— Эш, это совпадение! Дату назначил твой отец, и мне ничего не оставалось!..

— Хватит лгать. Я устал слушать, зная всё.

На этом Эш ушёл.

А потом она услышала, что сын вдруг записался добровольцем в армию.

Её злило, что он пошёл служить, не посоветовавшись с ней, и она изводилась страхом, что он погибнет на войне.

Так же внезапно, как ушёл, Эш вернулся из армии, с лицом сильно повзрослевшего мужчины, и ни с того ни с сего стал полицейским.

С тех пор он даже не отвечал на письма, но Долорес, не желавшая упускать курицу, несущую золотые яйца, устроила представление прямо у него на службе, и вопрос решился.

Глупый, незрелый мальчишка. Как ни старайся, от меня тебе не уйти.

Ведь всякий аристократ в Хероне знает, чей сын Эш Маккаллен.

— Ай!

Резкая боль оборвала её мысли. Гримёрша, вытаскивая невидимку, выдернула несколько волосков.

— Ой! Вам больно? Простите.

Гримёрша извинилась, но Долорес, сверкнув глазами, наотмашь ударила её по щеке.

— Нельзя поаккуратнее?

— Простите! Простите!

Тут на шум подошёл директор труппы и нахмурился. Она решила, что это очень кстати, и обиженно выкрикнула:

— Директор! Хватит мне этих новичков, дайте мне в личные гримёры Сесил или Дерека!

Но его ответ оказался не таким, как она ждала.

— Долли, знай меру! Если и эта девочка уволится, никакой Сесил: я вообще больше не найму тебе личного гримёра!

— Что? Я не могу попросить даже такой малости? Благодаря кому этот театр стал знаменитым?

— Уж не благодаря ли тебе одной? Наглость тоже должна иметь предел. Тц.

Глядя в спину уходящего с недовольным лицом директора, Долорес стиснула зубы.

Терпеть такие унижения дальше было нельзя.

Что бы ни случилось, в следующем году я уйду со сцены.

Чтобы и после ухода жить так же богато, как сейчас, ей нужно было куда больше денег, чем она имела, а чтобы их добыть, ей был нужен Эш.

Из-за беременности и родов она потеряла полтора года золотой поры актрисы, так что сын обязан нести за это ответственность, разве нет?

Том 1 Глава 22 — часть 10