— Сердце ранено.

— Опять? Что-то случилось там с главой?

Долго, почти со стоном выдохнув, Чжи Вон с таким видом, будто ему всё надоело, небрежно отмахнулся.

— Не твоё дело. И долго объяснять неохота.

— Ты же с самого начала знал, что будет тяжело.

— Со До Гём.

— Понял. Молчу и выхожу. Отдыхай.

До Гём послушно умолк, но тишина в доме от этого не наступила. Хэ Су, больше часа непонятно чем громыхавший на кухне так, будто крушил её, всё-таки поднял Чжи Вона, говорившего, что поест потом, усадил за стол и без умолку затараторил. Выражение «кровь из ушей» Чжи Вон впервые по-настоящему понял именно сейчас.

— Ешьте скорее, хён. Вот это точно получилось. В прошлый раз беда была в том, что пересолил, а теперь я соли совсем чуть-чуть положил. И чтобы рана не воспалилась, положил побольше капусты и лука — говорят, помогают от воспалений…

— Съем, только, ради бога, закрой рот.

— Я слишком шумел? Простите, хён. Я так переживал, а вы, смотрю, целы, вот я и обрадовался… Когда я услышал, что на вас напал злой дух, так перепугался, что чуть не выстрелил не в ту мишень!

— !..

Чжи Вон, с трудом поднимавший ложку, которая казалась ему тяжелее булыжника, и До Гём, с жалостью смотревший на него, одновременно ахнули и разинули рты.

— Ах ты, псих!

— Чуть не выстрелил. Не выстрелил же.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь! Я же велел не брать телефон на тренировки!

— Я и не брал. Мне тренер сказал. Жена тренера — проводница, она как раз ездила на Нонсум. Хе-хе, у тренера тоже лицо побелело, когда у меня ствол дрогнул.

Чжи Вон, которому было что сказать, сверлил Хэ Су взглядом, но, плотно сжав губы, отвернулся. Открой он сейчас рот — первым делом вырвалась бы брань, а ругань тоже требует немалых сил. Сейчас ему всё было так безразлично, что тратить на Хэ Су даже столько усилий не хотелось.

Единственный способ как можно скорее выставить Хэ Су из дома — съесть кашу. Чжи Вон пристально посмотрел на кашу, где каждый ингредиент отчётливо заявлял о себе, собрался с духом и отправил в рот ложку. На миг замер, а затем медленно задвигал челюстями.

— Ну как, хён? Не солёно? Вкусно? Есть можно?

— Да…

Что он делал целый час — неизвестно: рисовые зёрна совсем не разварились и остались сырыми, крупно, как для рагу, нарезанные овощи при каждом укусе отдавали каким-то непонятным рыбным душком, а соль, которой он, по его словам, положил совсем чуть-чуть, удивительным образом, видно, слиплась комком и хрустела на зубах крупинками, — но проглотить это можно было без особого отвращения, так что, если смотреть широко, кашу, пожалуй, можно было отнести к категории «есть можно».

— Вот видишь. Я же говорил, в этот раз уверен. Ты тоже попробуй, скорее.

До Гём нервно сглотнул, глядя на поставленную перед ним миску. Один запах уже внушал опасения, но раз даже привередливый Чжи Вон молча ел, отказаться он никак не мог. Нерешительно отправив в рот самую малость каши, До Гём тут же скорчил неописуемую гримасу, и брови у него сильно дёрнулись.

— Ну как? Вкусно?

— Хэ Су. Ты во время готовки вообще не пробуешь?

— Не-а! Я же по рецепту делаю, зачем пробовать?

— Тогда, может, сам сначала попробуешь, а потом скажешь?

— Я на базе позавтракал.

— Вот как… Сейчас подумал — я, кажется, тоже завтракал. То-то совсем не хочется есть.

Тут же положив ложку, До Гём посмотрел на Чжи Вона, молча опустошавшего миску, и тихо цокнул языком. Совсем хёну плохо. Человек, который на рестораны с одной звездой Мишлен и не смотрит, давится этой отвратной кашей. От потрясения вкус потерял, что ли? Что же там случилось?

— А почему глава в последнее время не пользуется мечом? Говорят, раньше она без раздумий рубила злых духов, с которыми было никак не справиться.

Медленная, но размеренная работа ложкой вдруг остановилась. Ох… не знаю, в чём дело, но этот паршивец Хэ Су, похоже, задел что-то опасное. Сразу заметив, как изменился взгляд Чжи Вона, До Гём пнул Хэ Су под столом по ноге, но Хэ Су лишь невинно захлопал глазами.

— Ты чего пинаешься? Если бы глава сразу рубила умерших, хён Чжи Вон так бы и не пострадал. Глава, по-моему, слишком жёстко нас растит. Сурово… В общем, ей осталось не так уж много, а она до конца всё по уставу.

Ну и неблагодарный же паршивец. Посмотрев на Хэ Су с крайне сложным выражением, Чжи Вон тяжело вздохнул и положил ложку. Ну да, откуда тебе знать. Но уж ты-то о главе так говорить не должен.

— Хён, чего вы на меня так смотрите?

— А как я смотрю?

— Как будто рискнул жизнью, вытащил утопающего, а тот на тебя орёт, что из-за тебя потерял брендовый бумажник, — и ты думаешь, врезать ему или нет.

— Чутьё у тебя, как у призрака…

Негромко пробормотав это, Чжи Вон поднялся из-за стола.

— А? Хён, больше не будете?

— Наелся. Пойду отдохну. Убирать я кого-нибудь позову, так что оставь как есть. Спасибо, было вкусно.

Хэ Су с тоской проводил взглядом Чжи Вона, уходившего в спальню, опустил уголки глаз и глубоко вздохнул.

— Хёну Чжи Вону, видно, очень плохо. Так его жалко.

— Ты всё равно сделал всё, что мог. Хён Чжи Вон наверняка тебе благодарен. Так что нам пора уходить, а? Пока мы здесь, хён и отдохнуть не сможет. Он же человек чуткий.

— Угу. Только позвоню разок.

Послушно кивнув, Хэ Су взял телефон и надолго зажал кнопку быстрого набора.

— Госпожа Квон! Это Хэ Су. Мне так хочется ваших тушёных бычьих хвостов — можно в эти выходные провести наше собрание старших проводников в Муёндане? Да. Вы ведь знаете, что хён Чжи Вон ранен? Хочу его подкормить, а тушёные хвосты у меня самого ни за что не получатся.

До Гём, решивший, что, хоть Чжи Вон и велел всё оставить, хотя бы со стола убрать надо, как раз относил посуду к раковине — и, бросив её, в ужасе кинулся к Хэ Су, но остановить его было уже поздно.

— Эй, ты такие вещи сначала хотя бы у хёна Чжи Вона спроси…

— Да, спасибо! Тогда в субботу придём как раз к ужину.

Чжи Вон, почерневший лицом, распахнул дверь так, что она чуть не слетела с петель. Ох… Всё, моё дело сторона. Когда тапок в руке Чжи Вона, словно пуля, полетел по прямой, До Гём тяжело вздохнул и крепко зажмурился.

— Маэстро, у вас вечером встреча?

От осторожного вопроса Ро А До Гём, нервно постукивавший пальцами по столу, опомнился. Ему и правда казалось, что сегодня время летит особенно быстро, но он не думал, что это так заметно.

— Да.

— Если вы заняты, можете идти. Мне не трудно прийти завтра ещё раз.

До Гём пристально посмотрел на Ро А и слегка покачал головой. Работая с женщинами, он по возможности старался держать определённую дистанцию, но, может, из-за того, что ему было неловко, что он заставил её нервничать, голос у него прозвучал мягче обычного.

— Нет. Я не боюсь опоздать — мне просто не хочется туда идти.

— Что?..

— Ну, есть на то причины… Словом, вы хотите поменять одно слово в припеве? «Тёплый» на «ласковый»?

— Да, простите.

Глядя, как Ро А низко опустила голову, До Гём слегка поморщился. Какую же жизнь она прожила? Сколько ей пришлось озираться по сторонам и извиняться за то, в чём она не виновата, что она по любому поводу первым делом опускает голову?

— И Ро А.

— Да?

— Почему вы хотите поменять на «ласковый»?

Чтобы подбодрить совсем сникшую Ро А, До Гём нарочно посмотрел на неё чуть теплее. Поняв, видимо, что её не собираются отчитывать, Ро А глубоко, с дрожью вздохнула и заговорила с запинками:

— Во-первых… это высокая нота, и там трудно пропеть «тёп» — с таким жёстким звуком… А слова в целом мягкие, поэтому, мне кажется, лучше взять слово… помягче по звучанию.

— Хорошо. Тогда так и споём. Мне тоже кажется, что так лучше.

— !..

Видимо, не ожидая, что До Гём так легко согласится, Ро А ещё шире распахнула и без того большие глаза. Справляясь с непонятно откуда взявшейся тяжестью на душе, До Гём продолжил будничным тоном:

— И Ро А. Эту песню написал я, но теперь это ваша песня. И люди теперь будут помнить её так. А значит, важнее всего, чтобы песня нравилась вам. Не знаю, с каким композитором вы будете работать дальше, но, если что-то вот так будет вас смущать, как бы трудно ни было, говорите и исправляйте. Иначе будете жалеть всю жизнь.

— Да, спасибо…

Ох ты. Пусть она актриса с богатыми чувствами, но если так плакать даже от таких слов, как же она будет жить в этом жестоком мире? Небрежно положив перед Ро А пачку салфеток, До Гём как бы между прочим спросил о вещи, которой не было видно:

— Браслет сняли?

— Да. Вы же сказали, что он плохой.

— И сразу поверили?

— Мне показалось, вы не из тех, кто при первой встрече станет говорить вздор.

Слушая ответ, который она, роняя слёзы, всё же твёрдо произнесла, До Гём слегка улыбнулся. Честный человек. Потому-то она и понравилась такой придирчивой особе, как режиссёр Кан.

— Куда вы его дели?

— В сарай в родительском доме, в деревне. Держать его в съёмной комнате как-то не по себе… А продать не могу, и выбросить тоже.

— Правильно сделали. Если будет возможность, я потом как следует на него взгляну. Но, как бы с ним ни поступили, саму вещь лучше долго у себя не держать.

Не ко всякой старой вещи цепляются призраки, но есть вещи, которые умершие особенно любят. Браслет, с которым пришла Ро А, был как раз такой. Наверное, прежний владелец очень дорожил им и долго носил. Как ни парадоксально, вещи, пропитанные доброй энергией, желанны не только людям, но и призракам. И, к сожалению, в таких случаях единственным выходом часто бывает уничтожить вещь.

— Да.

— Конечно, вам будет обидно и жалко…

— Мама поймёт. Если эта вещь правда мне вредит.

— Хорошо. Об этом поговорим потом. А теперь давайте споём с новыми словами. Идите в кабину.

Слушая пение Ро А в наушниках, До Гём вскоре снял их и включил динамики. И студию наполнил свежий голос, бивший, как ключ с чистой водой. Много репетировала. И каждое место, где взять дыхание, наверняка тщательно продумала. Ещё чуть увереннее — и… это будет бомба!

«Ласковый солнечный свет искрится в зелёном лесу». Чем ближе песня подходила к кульминации, тем выше ползли в улыбке уголки губ До Гёма.

Глава 31 — Ранним летом, на аллее гортензий (2)