В гильдии, как и в любой другой день, стоял гвалт.

Все давно уже спали, но веселье за выпивкой только достигло пика.

Михаил, как обычно стоявший за стойкой, ловко смешал коктейль и подал гостю.

— Э-э, выпивка из мужских рук невкусная. Девушки нет? Красотки какой-нибудь?

Пока Михаил возился с вдрызг пьяным гостем, за стойку зашёл другой бармен.

— Михаил. Твоя смена кончилась.

Говорил он с ним свысока, но смотрел на Михаила почтительно. В этой гильдии никто не смел стоять выше Михаила.

Михаил вышел из-за стойки и поднялся на второй этаж.

Добродушная улыбка, словно нарисованная для гостей, исчезла, и взгляд за очками стал холодным.

Подчинённый, видимо дожидавшийся его, подошёл и протянул бумаги.

— Сведения о человеке, которого велено проверить. Он рыцарь Дельмарка, пришлось ездить в земли Дельмарков, потому так долго.

— Хорошо поработал.

Подчинённый поклонился и отошёл. Михаил стал листать бумаги.

Это были сведения о «Калиго Эльфаринде», которого полмесяца назад поручила проверить Блэр.

«Сразу после рождения был подброшен к храму, где его нашёл и взял к себе священник; вырос в сиротском приюте при храме.

До тринадцати лет жил при храме, затем по рекомендации Папы Джерарда Люмиэля вступил в рыцарский орден Дельмарков.

После этого вместе с герцогом Дельмарком отправился на войну…»

Михаил читал бумаги с безразличным видом, но брови его постепенно сошлись.

Почему именно он?..

Калиго Эльфаринд оказался связан с человеком, которого Михаил не очень-то жаловал. Неужели это совпадение?

Дочитав бумаги до конца, он задумался.

Зачем Блэр наводит справки об этом человеке?

* * *

— Приём?

Блэр, гулявшая по саду за домом в заметно потеплевшую погоду, удивлённо округлила глаза от неожиданного предложения Мейсона.

— Да. С тех пор как не стало прежней герцогини, за десять лет здесь не устраивали ни одного приёма.

— А…

— Теперь, когда вы, похоже, освоились в герцогском доме, может, устроите приём к приходу весны?

Приём — не просто день для развлечений, а день, когда род показывает себя посторонним во всём.

Не только богатство, но и атмосферу в роду, отношения главы рода с супругой и, по составу гостей, влияние рода в империи.

Поистине случай показать всё, что есть у рода.

А первый приём после того, как в доме сменилась хозяйка, значил ещё больше.

Ведь на нём не только посторонние, но и вассалы рода оценивали и судили новую хозяйку, которой им предстояло служить.

Тем тяжелее это было для Блэр.

Кстати, в прошлой жизни примерно в это время тоже устраивали приём.

Будучи принцессой, она никогда сама не готовила приёмов.

Шумные праздники Блэр и сама не очень любила, а большие торжества вроде дня рождения или совершеннолетия императорская семья устраивала сама.

Принцессе не нужно было делать ничего.

Какой бы праздник ни устроила принцесса, кто посмел бы судить и обсуждать богатство императорской семьи и её саму?

Для Блэр, выросшей в таком мире, подготовка первого приёма неизбежно оказалась трудной и неумелой.

К тому же тогда я… была очень нездорова.

Этот приём она готовила, мучительно раздумывая и выбиваясь из сил.

На том приёме Блэр случайно услышала, как вассалы рода злословят о ней. Причины были самые разные.

Принцесса бездумно устроила приём, просто вбухав кучу денег; подали белое вино, а не красное; не устроили отдельного праздника для детей…

Эти слова безжалостно ранили Блэр.

Сильнее, чем то, что осуждают её старания, сжимала сердце мысль, что она опозорила Хердина и доброе имя Дельмарков.

Но теперь она знала.

Каким бы безупречным ни был приём, они всё равно найдут повод её очернить.

Не нравится им не приём. А она — императорская дочь, дочь Катрины.

И теперь она знала, что незачем всякий раз ранить себя этими словами.

— Весь прошлый месяц герцогский дом жил по составленному вами бюджету. Поэтому я уверен, что и с подготовкой приёма вы без труда справитесь.

Блэр медлила с ответом, и Мейсон, решив, что она по своей застенчивости робеет, похвалил её способности.

Уловив, что стоит за его суховатым, но искренним ободрением, Блэр охотно ответила:

— Да, пожалуй, пора устроить приём.

Ей и самой не давало покоя то, что не удалось на том приёме, и в этот раз хотелось всё исправить и сделать как следует.

— Я хотела бы опереться на прежние записи, подготовьте их, пожалуйста.

— Завтра же всё будет готово.

Только Блэр закончила разговор с Мейсоном, как послышались семенящие шаги. Это была Мелли.

— Госпожа, её величество вдовствующая императрица зовёт вас.

Это была неожиданная новость.

* * *

— Всё ещё ничего?

Впервые после свадьбы встретившись с дочерью наедине, Катрина первым делом спросила о беременности.

Для Блэр это не было новостью. Мать всегда была такой.

Блэр спокойно ответила:

— Да, пока ничего.

— Ложе-то делите регулярно?

— Да.

Катрина взяла чашку, в которой чай как раз остыл, и начала:

— Мужчины — глупые создания, видят только то, что у них прямо перед носом. Только когда на шее повиснет ребёнок, они узнают страх и начинают беречь себя.

Речь шла о Хердине.

Блэр, двадцать лет прожившая её дочерью, понимала, что Катрина говорит такое не без причины.

Только теперь ей стало любопытно.

О чём они говорили, оставшись вдвоём на её дне рождения?

— Что-то случилось?

— Говорят, ты теперь регулярно видишься с графиней Лорелайн?

Блэр, поднимавшая чашку, замерла.

Скрывать это она и не собиралась. Она не делала ничего дурного. Лишь то, что рано или поздно следовало исправить.

Но, прекрасно зная, что для Катрины это неприятная тема, она просто не стала ей говорить.

— И гипноз собираешься попробовать?

То, что Катрина знала, что графиня Лорелайн ещё не прибегала к гипнозу, значило, что ей известно и то, как идут сеансы.

А чтобы это знать, она, должно быть, внедрила своего человека в герцогский дом.

— Вы приставили ко мне человека?

— Я ведь за тебя волнуюсь. Откуда мне знать, не обижает ли тебя герцог?

Катрина даже не пыталась скрыть, что шпионила за герцогским домом. Наоборот, держалась уверенно. Как всегда — во имя материнской любви.

И от того, что в её взгляде была непоколебимая искренность, становилось ещё горше.

Вы так беспокоитесь о дочери — а в прошлой жизни видели и слышали, как она одинока в герцогском доме, и ничего не сделали?

Застарелая обида вдруг вылезла наружу, как колючий каштан, спрятанный под одеялом.

Блэр подавила чувства, словно глотая эту колючку.

Отпив чаю и поставив чашку, Катрина сказала:

— Пойди и скажи, что прекращаешь. Что тебе неприятно вот так подозревать мать.

— Я не подозреваю вас, матушка. Я лишь ещё раз разбираю то, что тогда вызывало сомнения.

— Ты ведь сомневаешься в моих показаниях?

Голос Катрины постепенно повышался. Она с отвращением зажмурилась, а потом открыла глаза.

— Надоело. Тошно. Сколько мне ещё мучиться из-за призрака этой сумасшедшей, умершей десять лет назад?

— Матушка.

— Что изменится, если сейчас в этом копаться? Мёртвая вернётся к жизни?

— …

— Она мертва! Ревность ко мне довела её до безумия, ей даже прописывали лекарство от нервов, она хотела выместить злость на тебе — и так и умерла.

Блэр неотрывно смотрела на Катрину, которую трясло от одного воспоминания об Эсмеральде.

Она и сама всю прошлую жизнь прожила под подозрением Хердина и вассалов Дельмарков из-за смерти Эсмеральды. Зная, каково это, она не хотела опрометчиво подозревать Катрину.

А главное — ей было страшно. Подозревать родную мать.

В тот день, десять лет назад, Катрина сама пошла к Джерарду просить о помощи. Она, которая никогда ни к кому не ходила сама, — в такой поздний час. Лишь ради того, чтобы спасти Блэр.

Тогда Блэр поняла: даже та, для кого всегда на первом месте Иван, всё-таки ей мать.

Иван и Блэр. Если придётся отказаться от одного из них, она без колебаний бросит Блэр, но в тот раз её желание спасти дочь было, наверное, искренним.

Наверное, поэтому после того случая Блэр ещё отчаяннее цеплялась за любовь Катрины.

И всё же матушка меня любит.

Опираясь на эту надежду и привязанность.

Она искренне в это верила.

Пусть мать считает её трофеем, пусть использует дочь как капитал для сына, но жизнью дочери она, конечно, не стала бы распоряжаться.

Но, видя, как Катрина не просто избегает, а боится того, что дочь вернёт память, Блэр почувствовала, как в ней прорастает подозрение, от которого она так долго отворачивалась.

— Матушка. Если это правда — чего же вы так боитесь?

В глазах Катрины смешались самые разные чувства. Гнев, ощущение предательства, изумление и… страх.

Прочтя это, Блэр добавила:

— Не давите на меня больше, матушка.

— …

— Если вы правда считали меня своей дочерью.

Во взгляде Блэр, обращённом на Катрину, была решимость. И капля печали.

Ей по-прежнему было страшно, что скрывается за пеленой правды.

Но на этот раз она не собиралась бежать.

Глава 41 — Чего вы боитесь?