Сегодня Хердин впервые почти за год возвращался в столичный особняк.

Впервые с тех пор, как родился Асиэль.

Блэр сама выбрала платье и украшения на этот день. Такое случалось нечасто.

Закончив наряжаться, Блэр вошла в комнату рядом со спальней. Там стояла маленькая колыбель.

Малыш в колыбели даже не хныкал: неумело тянул крошечные ручки к подвеске и играл сам с собой.

Блэр невольно ласково улыбнулась и взяла его на руки.

— Мой малыш проснулся, не заплакал и так хорошо играл?

— У-у. Э-эу! Бу-бу!

Малыш на руках у мамы заулыбался и без умолку залопотал что-то непонятное. Будто знал, что сегодня увидит папу, — настроение у него было прекрасное.

Но взгляд Блэр, смотревшей в окно с ребёнком на руках, был полон горечи.

Вскоре после того, как Блэр забеременела, Хердин уехал на Север, в главный замок герцогства Дельмарк.

Для вида он сослался на то, что нужно истреблять магических зверей, которые каждое лето свирепствуют там, но Блэр прекрасно понимала: он бежит от жены, доставшейся ему в нежеланном браке.

И всё же, поглаживая день ото дня растущий живот, она молилась, чтобы он не пострадал.

Её муж был единственным на континенте магом-мечником, наделённым силой священного зверя, и прославленным героем войны, но не тревожиться она не могла.

В ночи, когда не спалось от тревоги, в те дни, когда он ей снился, Блэр писала ему письма.

Что малыш растёт здоровым. Что ей хочется, чтобы и он вернулся цел и невредим…

Но ответа не пришло ни разу.

Она думала: нет вестей — и хорошо. Он правит бескрайним Севером, ему, конечно, некогда.

…Так ей приходилось думать.

Время шло, минули лето и осень, когда лютуют магические звери, и на пороге встала зима.

А Хердин всё не возвращался в столицу.

Тем временем малыш подрос и начал шевелиться. С той поры Блэр всё чаще проводила ночи в слезах.

Малыш, с каждым днём всё сильнее заявлявший о себе толчками, будто искал папу.

Прости. Прости меня, малыш…

Ей было жаль ребёнка, которого не любит отец. Казалось, всё это её вина, и сердце разрывалось.

Прошло полгода после его отъезда, и однажды зимой Хердин приехал в столицу.

Он приехал лишь ненадолго, по делу во дворец, и объявил, что в особняк заезжать не станет и сразу вернётся в главный замок.

Услышав это, Блэр, которой на последних сроках тяжело было даже выходить из дома, без предупреждения отправилась к нему.

Это была первая встреча за целых полгода.

Но голубые глаза, смотревшие на жену после полугода разлуки, были холодны, как замёрзшее зимнее озеро.

«Зачем вы приехали? Вам и без того тяжело передвигаться».

Перед этой тихой холодностью слова «я скучала», всё это время вертевшиеся на языке, так и не смогли сорваться с губ.

Перед ним она всегда оказывалась виноватой.

Сердце, забывшее все упрёки и обиды и по-прежнему рвавшееся к нему, было жалким.

Блэр взяла себя в руки и с нарочито спокойным лицом заговорила:

«Хердин. Вы не могли бы уделить мне час… нет, хотя бы полчаса?»

Голос, начавший так спокойно, к концу едва заметно дрожал.

Хердин какое-то время смотрел на неё, а потом нехотя кивнул.

Они вместе сели в карету. Блэр было отпущено ровно столько времени, сколько карета ехала от дворца до герцогского особняка.

В тишине, где слышался только стук колёс, Блэр без толку теребила пальцы. Ей ведь столько хотелось сказать, но, оказавшись перед ним, она не могла вспомнить ни слова.

В этот момент малыш зашевелился. Он толкался сильно, словно хотел сообщить о себе отцу.

Блэр поморщилась и погладила живот.

«Он, видно, в отца — такой здоровый. Толкается так сильно, что по ночам трудно спать».

«Вот как».

«Хотите потрогать?..»

«Нет, не стоит…»

Услышав этот сухой ответ, будто речь шла о чужом ребёнке, Блэр тихо умолкла.

Она надеялась, что он хоть немного поймёт, как ей тяжело. А может, ей, вопреки обыкновению, просто хотелось, чтобы её пожалели.

Так было всю беременность, но чем ближе подходил срок, тем сильнее становился страх перед родами.

Услышав, что рядом с другими знатными дамами в родах бывают их матери, она робко попросила об этом и свою мать.

Зная её нрав, Блэр обычно и не подумала бы о такой просьбе, но страх перед родами был так велик, что, даже понимая это, она не могла не попросить.

Но мать, как и ожидалось, отказала.

Пришёл ответ: «Через это проходит каждая женщина, чего тут бояться? Да и что я там смогу сделать?» И вместе с ним — присланная ею дворцовая повитуха.

Вот почему ей хотелось попросить мужа. Хоть на несколько дней, когда родится ребёнок, остаться рядом.

Но перед его безразличием Блэр ничего не смогла сказать. И малыш, так усердно возившийся, затих. Казалось, она вот-вот расплачется.

Тогда вид у меня будет совсем жалкий.

Подавив чувства, подступившие к самому горлу, Блэр стала смотреть в окно.

Вскоре карета подъехала к особняку.

Хердин с бесстрастным лицом посмотрел на живот Блэр и произнёс напутствие, какое сказал бы разве что совершенно чужому человеку:

«Лёгких вам родов».

Дворецкий открыл дверцу кареты.

Пора было расставаться, но Блэр медлила.

Хотелось сказать так много, но всё это было то, чего сказать нельзя.

Глядя на него и беззвучно шевеля губами, Блэр с трудом вспомнила единственное, о чём могла его попросить:

«Имя… Дайте этому ребёнку имя».

Отказать хотя бы в этом он, видно, не смог: немного подумав, он назвал два имени.

«Если родится девочка — Диана, если мальчик — Асиэль. Что скажете?»

Он добавил, что, если ей больше нравится другое имя, можно назвать и так, но родившегося ребёнка Блэр назвала Асиэлем.

Ведь это было первое, что отец дал сыну, думая о нём.

Но и после рождения Асиэля Хердин не приехал в столичный особняк. И вот спустя ещё полгода он наконец возвращался.

— Госпожа, его светлость скоро будет!

Служанка Лина вошла в комнату с этой вестью.

Блэр поцеловала малыша в пухлую щёчку и прошептала:

— Асиэль, папа приехал.

— Абу?

С Асиэлем на руках Блэр спустилась на первый этаж особняка. Все слуги уже вышли встречать господина, вернувшегося после долгого отсутствия.

Вскоре издалека послышался стук копыт и показалась карета.

Понимая, что надеяться наивно, Блэр всё равно не могла унять волнения перед встречей с ним.

Она знала, что он на неё в обиде. И сама помнила бесчисленные ночи, которые провела в слезах наедине с растущим животом.

Но теперь между ними был Асиэль.

Как бы она на него ни обижалась, он был отцом ребёнка, а она — его матерью.

Блэр хотела хотя бы теперь создать с ним настоящую семью. Хотя бы ради этого чудесного малыша.

Ей казалось, что и он, увидев ребёнка — свою точную копию, — охотно с ней согласится.

Вскоре карета остановилась у особняка, дверца открылась, и вышел Хердин.

Забыв все прежние обиды, Блэр, сгорая от нетерпения поскорее показать ему Асиэля, пошла ему навстречу.

— Херд…

Но Хердин смотрел не на Блэр с Асиэлем, а внутрь кареты — и протянул туда руку.

Опираясь на его руку, из кареты вышла прекрасная женщина с ослепительными серебристыми волосами. Она встала рядом с Хердином.

При виде их слуги герцогского дома зашептались.

Женщина, приехавшая в одной карете с господином.

Кто она, было неизвестно, но уже по обращению с ней было ясно, что для Хердина она важна.

Блэр, шедшая к нему, резко остановилась. Её фиолетовые глаза, смотревшие на них, дрогнули.

Холодные голубые глаза Хердина и золотые глаза стоявшей рядом прекрасной женщины обратились на Блэр одновременно.

— Здравствуйте, госпожа.

Эта женщина, похожая на ангела, с улыбкой поздоровалась. Её сияющие золотые глаза сверкали, как драгоценные камни.

Блэр растерянно смотрела на женщину, которую привёз муж.

От знойного влажного воздуха позднего лета было трудно дышать. Труднее, чем тем летом год назад, когда он уехал.

Глава 2 — Вторая первая брачная ночь