Они пошли следом и увидели огромный переход в сестринскую обитель.

Огромным он казался оттого, что был узок, зато потолок уходил в бесконечную высоту.

В конце перехода открылся зал с бессчётным множеством ящиков.

Сначала, увидев в записке Лиана слово «ящик», Педжин ощутил неприязнь. Но, попав сюда, понял, что судил не разобравшись.

Ящик тут был вовсе не местом, куда складывают кое-как.

Говорили, что эти ящики делали по одному для тех, кому не досталось ни гроба, ни земли для могилы, — и вот их накопилось столько.

Место было величавое. Всякий раз, проходя здесь, сёстры молились о покое усопших, ушедших в море.

Эйприл пробормотала:

— Ну надо же, а вам тут неплохо жилось. А мне было тяжело.

На её слова Педжин задумался, какое сделать лицо. Но, судя по тому, как это было сказано, шутка — и он на всякий случай засмеялся. Видно, угадал: Эйприл тоже улыбнулась.

Монахиня, доведя их до ящика № 35, где были глава дома Рунос с супругой, поклонилась и ушла.

Эйприл выдвинула ящик длиной примерно с её руку.

Внутри были две урны с прахом, лоскут, отрезанный от воротника их одежды, и книга — по всему, что-то из их вещей.

Эйприл молча смотрела в ящик. А потом улыбнулась и сказала:

— Давно не виделись. У меня всё хорошо.

Только что говорила, что было тяжело, а перед родителями солгала, что всё хорошо.

— Я скучала.

Пробормотав это, Эйприл не смогла продолжать и закусила губу. А потом обернулась к Педжину и сказала:

— Рассмеши меня.

— А?

— Хочу смеяться. Плакать не хочу.

Ну да, ей ведь надо лгать, что живётся хорошо.

Педжин понял и стал рассказывать всякое из военного училища — то, что Эйприл любила слушать.

Дивясь тому, как быстро Эйприл развеселилась от этих рассказов, Педжин спросил:

— Почему тебе так нравятся истории про училище?

— Приятно смотреть на подростков, которые тратят время на весёлые дела, совершенно бесполезные для будущего.

На её ответ теперь уже Педжин весело расхохотался:

— А, вот в чём дело.

— Да. Хорошо это выглядит.

Оттого, что сама ты этого не могла?

Педжину хотелось спросить об этом, но он подумал, что перед прежним главой дома Рунос и его супругой такого не спрашивают.

Опустошив ящик № 35 и перенеся всё в карету, они обошли монастырь Ностер кругом, осматривая его.

Посмотрев вырезанные древними на стене изображения бога смерти, они вышли в задний сад монастыря.

Оттуда открывался вид на берег, сплошь усыпанный чёрной галькой — вулканической породой, обточенной волнами; и весь этот вид казался частью смерти.

Оба подошли к обрыву так близко, что стало опасно. Туда, откуда, кажется, при порыве ветра можно сорваться вниз.

Эйприл смотрела вниз на море и сказала:

— Там, в империи…

— Ага, что я тебе нравлюсь.

— Я не об этом…

— А, об этом уже не говорим?

На его подначку Эйприл сделала вид, что толкает его в спину.

Педжин схватился за грудь и сказал:

— Так и правда убьёшь.

— Неужели ты думаешь, я и вправду толкну?

— Я сейчас пережил самый большой страх смерти в жизни.

— Больше, чем когда в дождь на гребле у вас перевернулась лодка?

— Ха, и зачем только мальчишки такое творят…

Педжину было стыдно вспоминать, как в детстве он сам подвергал свою жизнь угрозе, и он замотал головой.

Со старшим, который говорил, что тренироваться надо именно в такую погоду, иначе не одолеть команду другой школы, тогда согласились все. Глупо и самонадеянно. Ну да, было ли тогда на свете хоть что-то страшное?

А теперь, наоборот, страшного было слишком много. И самым страшным было то, что Эйприл Рунос стоит на этом обрыве, где ветер бьёт со всех сторон.

Сказала ему в шутку, что он ей нравится, — а вдруг не совладает с этим ветром и рухнет в море. А вдруг бог смерти, живущий в этом монастыре, разглядит это прелестное лицо и уведёт её с собой…

И как раз когда он так тревожился, лента капора Эйприл развязалась и, подхваченная ветром, улетела далеко.

Эйприл протянула руку, чтобы поймать её, но не успела сделать и шага: Педжин перехватил её и притянул к себе.

— Прошу тебя, не пугай ты людей.

Раздражённо сказав это, Педжин сцепил руки у неё на талии и держал.

Лицо у Эйприл было растерянное, но голос, как всегда, вышел колючим.

Эйприл посмотрела снизу вверх на его нахмуренное лицо и тихо спросила:

— А ты?

— Что — я.

— Я тебе не нравлюсь?

— …

— Не нравлюсь — а ты выложил такие деньги, вытащил меня из-под ареста, зная наверняка, что это позор твоего брата, разыскал моих родителей? И сюда со мной приехал?

— …

— Если ты так добр ко мне, то как же ты хорош с теми, кого любишь?

Он боялся, что она растеряется, — но она держалась прекрасно. Ни на один из вопросов, что она сейчас задавала, Педжин ответить не мог. Да это и не были вопросы.

Педжин отпустил её и цокнул языком. Потом вздохнул и взъерошил себе волосы.

— Ладно, допустим, ты мне нравишься. И что тогда? Ничего же не изменится.

— Ну… не изменится. И всё же.

— И всё же хочешь услышать — так и быть.

— Да, хочу услышать.

— Только что и услышала.

— Ты предположил, а не сказал. Скажи ещё раз.

— Ты ещё командовать вздумала.

— Говорю же, скажи.

— И правда, что у меня в крови, так это выполнять приказы. Такое ты подмечаешь на диво метко.

На эти слова Эйприл расхохоталась.

С тех пор как она задумала похороны, её всё время давило одно — найти родителей; теперь это разрешилось, и она стала легко смеяться.

Педжин глубоко вздохнул, пристально посмотрел на неё и сказал:

— Нравишься, да.

— Насколько?

— Разве это сейчас важно? Что ты человека изводишь? Я к тебе хорошо отнёсся. Так и ты отнесись хорошо.

— Я и отношусь хорошо. Даже позволяю тебе сказать, что я тебе нравлюсь.

— Ого, наши мнения сильно расходятся.

Педжин скривился и замотал головой, будто его и вправду мучают, но, когда снова задул ветер, тут же обхватил её руками.

Эйприл опешила и попеняла:

— От такого ветра человека не сдует.

— Все, кто сорвался и разбился из-за ветра, так думали — и разбились.

— И то верно.

Эйприл согласилась и кивнула. А потом, оттого что ветер сильно трепал волосы, провела по ним рукой, как гребнем.

Педжин, глядя на это, развязал шейный платок и кое-как перехватил ей волосы.

Но перехватил так небрежно, что всё съехало набок, и смех вырвался сам собой.

Эйприл стукнула его в грудь и сказала:

— Сам сделал — и не смейся.

И, снова развязав платок, высоко и крепко стянула волосы.

Всё было в тумане, и понять, который час, было трудно.

Педжину казалось, что её золотые волосы, перехваченные белым платком, — единственное, что сияет на этом обрыве.

Его рука потянулась к фарфоровой щеке Эйприл. Эйприл не только не уклонилась, но и закрыла глаза.

Рука Педжина коснулась её щеки и — будто он с самого начала только это и собирался — лишь убрала прилипшую к щеке прядь и отстранилась.

Она добилась своими расспросами слов о том, что нравится ему, но его слова о том, что это ничего не изменит, были до того верны, что запоздало накатило сожаление: «Не стоило, наверное, и заводить об этом».

Но услышать хотелось. Слова о том, что нравится.

Одним этим чувством она хотела объяснить всю его доброту. Хотя и думала, что, может быть, это и не так.

Глава 88