Но взгляд его снова рассеялся куда-то, и двигавшаяся рука замерла.

Эленоа тут же поспешила вниз по лестнице, чтобы показать ему ту племянницу, которую Джефф, должно быть, ждал. И, заметив Эйприл, стоявшую в прихожей и разговаривавшую с Каяни, застыла как вкопанная.

Семь лет.

За минувшие семь лет Эйприл стала совершенно зрелой женщиной.

На балу она была в приличном платье, но, видно, других у неё и не было, — на ней по дороге сюда было платье, которое когда-то носила мать Эйприл.

— Давно не виделись, тётушка.

Пока Эйприл здоровалась, Каяни, видно опасаясь, что переданное ею траурное извещение вот-вот порвут, прятал его за спиной.

Эленоа, через силу вернув самообладание, сказала ей:

— Да, давно не виделись.

— А дядюшка здоров?

Что ответить ей, спросившей это, Эленоа долго думала.

Кто знает, что там у неё на душе.

Перед лицом смерти старшего брата младший потерял дар речи, да ещё и поседел весь.

А что на душе у той, что на глазах потеряла родителей и спустя семь лет вручает извещение с приглашением на похороны, — кто это поймёт.

Эленоа, собиравшаяся при встрече с Эйприл тут же её прогнать, от невольно набежавших слёз резко отвернулась.

Эйприл беззвучно улыбнулась и сказала:

— Простите.

— За что? Ты-то в чём виновата?

— На самом деле это ведь из-за меня.

На слова Эйприл у Эленоа перехватило горло, и она, грузно спустившись, схватила её за руку:

— А ну-ка иди сюда.

И потащила Эйприл в кабинет.

Эйприл, идя за Эленоа, сказала:

— Я и сама дойду.

— А ты всё такая же невоспитанная.

Небрежно бросив это, Эленоа привела Эйприл и поставила её перед Джеффом.

Эйприл, увидев Джеффа, состарившегося куда сильнее, чем в её памяти, широко раскрыла глаза.

Теперь Джефф достиг того возраста, в каком отец Эйприл встретил свою смерть. А у её отца тогда не то что седины — ни единого белого волоса не было.

Эленоа сказала:

— Она говорит, что это из-за неё, что так вышло с домом Рунос. Даже глядя на неё, ты не проронишь ни слова? Скажи же, что это не так!

На её крик Эйприл, похоже, хоть смутно, но поняла, что происходит.

И какое-то время в кабинете витал звук сдерживаемого плача Эленоа.

Эленоа, кое-как совладав с чувствами, сказала Эйприл:

— Довольно. Не обращай на этого человека внимания, пойдём вниз.

Едва она договорила, как из горла Джеффа послышалось что-то вроде шелеста воздуха.

На этот звук обе разом обернулись.

Голосовые связки, не работавшие семь лет, не издавали ни звука, но Джефф, силясь что-то сообщить, всё старался выдавить хотя бы этот шелест.

Эленоа поспешно подбежала и сказала:

— Я разберу. Скажи что угодно. Я смогу разобрать. Я всё выслушаю.

Шелест понемногу стал похож на звериный вой.

Эленоа — с лицом, за это время всё залившимся слезами, — улыбнулась и сказала:

— Да, ты хочешь сказать, что это не её вина, верно? Так ведь? Я правильно расслышала?

— А… А…

Вскоре Джефф закашлялся.

Эйприл поспешно выбежала и вернулась с водой.

Эленоа приняла стакан воды:

— Спасибо, Эйприл. Вот, выпей это.

Джефф долго заходился хриплым кашлем, а потом с трудом сделал глоток.

Выпив воды, он от чрезмерной усталости откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и лишь тяжело, со свистом, дышал.

Когда Эленоа поднялась, чтобы позвать слугу и уложить мужа в постель, Джефф схватил её за руку.

Эленоа посмотрела на свою руку, крепко сжатую мужем, а потом сказала Эйприл:

— Дитя, ты не могла бы остаться на ночь? Ему, видно, много чего хочется тебе сказать…

— Элли…

— …

— Элли…

Впервые за семь лет Джефф Мэроу издал звук.

— Элли, любовь моя…

Эленоа медленно обернулась к Джеффу.

Лишь теперь она поняла, что первым делом заговоривший спустя семь лет муж захотел назвать её имя.

* * *

Эленоа по-прежнему была убеждена, что причиной того, что Джефф заговорил спустя семь лет, была его племянница.

Разумеется, того, что, когда он почувствовал, что может издать звук, первым именем, которое он захотел позвать, было её имя, а первыми словами — слова любви, она отрицать не собиралась.

Из-за настойчивого требования Эленоа — что, о чём бы ни шла речь, надо выслушать то, что хочет сказать Джефф, — Эйприл лишилась возможности покинуть дом Мэроу.

Эленоа, опешив, сказала Эйприл:

— Ты знаешь, который час? В такую ночь думаешь идти в поместье Рунос?

Когда шёл такой снег, карета не могла подняться на холм. А потому Эйприл, собиравшаяся от холма идти пешком, уличённая в самую точку, умолкла.

Было странно оттого, что кто-то о ней тревожится.

Особенно оттого, что в доме Рунос почти не бывало таких вспыльчивых, легко выражающих чувства людей, как Эленоа, — и оттого казалось это вдвойне непривычным.

Следующий день, воскресенье, был у Педжина выходным, и было ещё предложение вместе хотя бы поесть. Она подумала, что заодно оно и к лучшему.

Пока готовили спальню, Эйприл играла с Каяни в шахматы.

Каяни сказал:

— Господин полицейский Педжин ведь простудился.

— Да, сам же прыгнул в море.

Каяни кивнул и продолжил:

— Морское купание — это ведь такое дело, что, раз вышел из воды, надо на том и кончать. Нельзя туда-сюда… А он всё туда-сюда бегал — проверить, где вы, сестрица.

— Надзирал, наверное.

— Разве?

Каяни, склонив голову набок, посмотрел на Эйприл.

В лице этого юноши начал проступать облик мужчины рода Рунос. Лицо, походившее не столько на Джеффа, сколько на отца Эйприл — прежнего главу рода Рунос.

Эйприл сказала:

— Ты похож на моего отца.

— Да, я тоже часто это слышал. Что похож на дядю.

Видно, ему было приятно, что его сравнивают с дядей, славившимся красотой, — Каяни застенчиво улыбнулся.

Партия даже не вышла жаркой. Эйприл легко выиграла.

В отличие от Каяни, считавшего эту игру светским приспособлением, сопутствующим беседе, Эйприл сосредоточилась на доске.

Лишь тот, кто сосредоточен на игре, продумывал следующий ход. То, что Каяни проиграл за короткое время, было делом закономерным.

Закончив партию, Каяни ещё раз взглянул на написанное ею траурное извещение:

— Май.

— Да. Месяц, с которого начинается хорошая пора.

— Да, нет поры прекраснее нашего мая.

Похороны назначили на май.

Раз уж прошло целых семь лет и обряд выполнял лишь функцию самого обряда, она выбрала самую прекрасную пору в герцогстве.

Среди вечных снегов уединённой горной гряды и зелени, что из года в год прекрасна, она наконец решила проводить родителей. Апрель, в котором родилась она сама, был ей не противен, но всё же похороны родителей ей хотелось устроить в пору красоты.

Эйприл нередко думала об апреле.

Красота мая ей не шла, а потому хорошо, что родилась она в апреле.

Пора, что и не зима, и не весна.

Снег, копившийся всю зиму, начинает грязно таять, а небо так пасмурно и дождливо, что дня с синевой почти не сыщешь.

Пора, в которую не распускается ни единого цветка.

И всё же не любить апрель она не могла оттого, что это пора, когда приветствия рыбаков, переживших суровое зимнее море, вволю затягиваются.

Попрощавшись с Каяни и войдя в спальню, Эйприл замерла от чрезмерно умилительной обстановки. Это был итог того, как Эленоа, у которой были одни сыновья, дала волю чрезмерному желанию иметь «дочь».

На деле в этом была не одна лишь вина Эленоа. Ведь в счастливые дни Эйприл была девочкой, которой всё непременно подавай пышным, иначе душа не на месте.

Оттого что Эленоа помнила ту девочку до четырнадцати лет, она, должно быть, и выбрала этот пышный балдахин, а на деревянные столбики без всякой меры навила лент.

В корзине, стоявшей на столике, было полно роз.

В спальне, украшенной всеми красивыми вещами, что у неё были, Эйприл какое-то время не могла вымолвить ни слова. Сперва — от смущения, потом — от нахлынувшей тоски.

Всё, что у неё когда-то было, — это была родительская любовь.

И то, что исчезло, — тоже, наверное, она.

Эйприл стиснула зубы и очень медленно закрыла глаза, чтобы скопившиеся слёзы не пролились.

Лёжа в постели, она снова и снова думала, что хорошо, что навестила родню.

Сколько ни думай, а выбор был верный.

Глава 64