Так они наигрались, и настало время возвращаться, но Ханна и Фред давали понять, что хотят повеселиться ещё.

— Хочу ещё поиграть…

— Ещё поиграем…

Ханна и Фред твердили это по очереди, но, когда перевалило за полночь, обоих сморила такая дремота, что они и глаз толком не открывали и без конца зевали.

Пол подхватил обоих детей — по одному на каждую руку, — которые, дай им только на что опереться, тут же уснули бы.

— В другой раз накопите денег и приходите играть сами, вдвоём.

— Э-эх…

— Сейчас…

Как и следовало ожидать, стоило им получить опору, оба ребёнка не смогли договорить и тут же провалились в сон.

Логан рядом хохотал, схватившись за живот:

— Раз сразу уснули — стало быть, мягко. Не пора ли вам побольше двигаться, старший?

— Пошёл вон, паршивец.

Пол сделал вид, что пинает его, а Логан изобразил, будто отлетел далеко назад.

Все полицейские в весёлом расположении духа вышли из парка.

Педжин, как ни крути, был джентльменом, а потому взял на себя ответственность за спутников, выехавших из дома Рунос, и довёз их до самых дверей.

Эйприл сказала Педжину, собравшемуся обратно к карете:

— Оставайся ночевать. Комнат хватает.

— В доме, где к приёму гостей совсем ничего не готово?

— Хм. А что там надо готовить-то?

— Простыни-то сменила?

— Надо будет поменять.

— А стирала хоть?

— Надо будет постирать.

Эйприл заново прочувствовала, что тридцать человек прислуги, некогда работавших в поместье Рунос, зря дни не проводили.

И правда, чтобы дом стал прежним, дело решилось бы, лишь снова наняв тех же тридцать человек.

Педжин вздохнул и сказал:

— Постирай простыни — и приглашай.

— Всё, момент упущен. Не приглашаю.

— Ого, вот уж ни капли не жалко.

Восхитившись так, Педжин на прощание махнул рукой.

Эйприл, помедлив, тоже чуть помахала рукой, и, чем уж это его насмешило, Педжин, посмеиваясь, растаял в темноте.

Проводив так Педжина, она обернулась — и стоявший за дверью Бауман с умилённым лицом заговорил:

— Похоже, вам было весело. Лицо у вас так и просветлело.

— Да, было интересно.

Эйприл разглядела, какая надежда таится в умилённом лице Баумана. И потому покачала головой. Покачала, ещё раз покачала и рассмеялась.

Ненависть к великому герцогу с герцогиней Диеус ничуть не угасла — а значит, желать Педжина Диеуса нельзя.

Это было само собой разумеющимся.

Так и должно было быть.

* * *

Педжину тоже было весело. Несомненно так, но, проводив Эйприл и выпивая с полицейскими, он вдруг ощутил, как в нём поднимается необъяснимая тоска.

Ему вспомнились слова брата — пожить, мол, в герцогском дворце. Приехав туда и без обиняков явившись к брату, он застал Миллера, который в ранний предрассветный час вышел в гостиную и, запахивая ночную сорочку, ворчал:

— Ты в своём уме? В такую рань…

Бормотавший это Миллер округлил глаза, почуяв хмель Педжина даже на расстоянии:

— Ты пьян?

— Немного.

Педжин плюхнулся на диван, но, не совладав с хмелем, медленно завалился набок.

Миллер нахмурился и спросил:

— Сколько же ты выпил?

— Человек многогранен.

— Оно-то так… но к чему это ты?

На вопрос Миллера Педжин открыл сомкнутые глаза. Но по-прежнему ни на что не смотрел.

Педжин пробормотал:

— Помнишь, каким я был, когда умерли родители?

От этих слов Педжина губы встревоженного Миллера застыли.

Откинувшись на спинку дивана, он сказал:

— Не помню. И помнить не хочу.

— А я помню.

— Помнишь?

Педжин, тогда куда младше Ханны и Фреда, каждый день плакал и каждый день звал родителей.

У Миллера не было и возможности погоревать о смерти родителей. Целыми днями он унимал Педжина, снова и снова.

Он помнил волю родителей — жениться на дочери рода Рунос — и в этой сумятице стал слать сватовство.

Педжин вызвал в памяти юное лицо Миллера — тому не было ещё и двадцати, и слово «мальчик» всё ещё ему шло.

Миллер, слушая, как Педжин рыдает, что ему ничего не нужно, только приведите родителей к нему сюда, обеими руками обнимал ребёнка:

— Прости. Этого я сделать не могу. Прости…

Женитьба на Хайди Басанте была, пожалуй, единственным в жизни Миллера Диеуса, в чём он не мог уступить.

Педжин знал, что в той обиде, копившейся вплоть до мига, когда Миллер решил стереть род Рунос с лица герцогства, его собственная доля была больше половины.

Педжин поднялся. И, наклонившись к Миллеру, который с горьким лицом вспоминал ту боль, разок обнял его.

Миллер от неожиданности рассмеялся:

— Ты чего это? И вправду сильно набрался?

— Я на твоей стороне. Так и должно быть.

— Знаю. Что за само собой разумеющиеся вещи ты говоришь.

Миллер, улыбаясь, как когда-то давно, как ребёнка, похлопал Педжина по спине:

— И я всегда на твоей стороне.

Педжин уткнулся лицом в плечо Миллера и кивнул.

Вскоре он выпрямился, и по этой твёрдой прямоте Миллер понял, что Педжин не так пьян, как казалось.

А стало быть, Миллер понял, что его младший брат сейчас погружён в какую-то неразрешимую боль. И понял, что боль эта — из-за того, что тот радеет о нём.

Об этом Миллер не сказал ни слова.

Слова, что подступали к самому горлу, — «поступай по-своему, как велит тебе сердце», — он придавил и проглотил.

Он инстинктивно чуял, что слова, которые дадут Педжину свободу, обернутся вредом для него самого.

Педжин, глядя в глаза Миллера, неторопливо прочёл его мысль.

А затем кивнул и покинул гостиную.

На звук двери, за которой уходил Педжин, на этот раз проснулась и Хайди — запахивая халат, она вышла в гостиную:

— Что случилось?

— Приходил Педжин.

— Педжин? В такой час?

Хайди взглянула на часы и удивилась.

Миллер знал, что Педжин сегодня по уговору с Эйприл Рунос снял парк аттракционов.

А значит, часть тоски младшего брата, несомненно, была вызвана Эйприл.

— Хайди.

— Да?

Миллер, глядя на дверь, за которой вышел Педжин, сказал:

— Какой же была эта девчонка, Эйприл Рунос?

На такой его вопрос Хайди села рядом с Миллером и ненадолго задумалась.

Тем временем дворецкий принёс новые чашки.

День был так холоден, что, сколько ни топили камин и как ни нагревали чашки, ручки в один миг остывали. И чай точно так же делался чуть тёплым.

Хайди слегка промочила горло и сказала:

— Надменная, невоспитанная девчонка.

— Такой она и была.

— Но неправды говорила мало.

— Разве?

— Да.

Хайди усмехнулась.

Если бы всё, что слетало с тех прелестных губ, было сплошь неправдой, я бы её не возненавидела.

Так она подумала, но, как и Миллер, ради себя самой придавила эти слова обратно, ниже горла.

Глава 29