* * *

От вести, что они пойдут в парк аттракционов, Ханна пришла в такой восторг, что ещё с вечера накануне носилась по всему дому.

Бауман, унимая девочку, решил, как и обещал, учить её зодческому делу.

Бауман поздоровался с Эйприл и сказал:

— Починяя дом, я заодно как следует обучу эту малышку ремеслу. Ханна такая смышлёная, что, поучи её года три-четыре, она вмиг станет работать за целого взрослого.

— Учите не спеша. Починку этого дома довольно закончить на моём веку.

От этих слов Эйприл Бауман, наоборот, заторопился.

Эйприл, прожившей всего лет двадцать с небольшим, жизнь, конечно, казалась долгой, но Бауман был в тех летах, когда, постучись однажды в дверь внезапная смерть, удивляться уже не приходится.

Совсем ещё юная в глазах Баумана, Эйприл вовсе не замечала тревоги старика и лишь склоняла голову набок, глядя на его застывшее лицо.

Не желая тревожить приютившую его барышню, Бауман изо всех сил выпрямился:

— Понял. А не закончу я — закончит Ханна. Непременно…

Лишь услышав это, Эйприл поняла, что Бауман тревожится о своих летах.

От мысли, что не угадала чувства Баумана, глаза Эйприл чуть расширились, но она тут же подавила смущение и сказала:

— Что ж, доверюсь вам и поручу это дело.

— Да, барышня. Тогда я пойду осмотрюсь снаружи.

— Хорошо.

Когда, окончив разговор с Эйприл, Бауман вышел, вошла Ханна — задав курам корм и прибрав за цыплятами, она напевала, держа в руках корзинку яиц.

Хотя Эйприл ей этого и не поручала, Ханна считала уход за курами само собой разумеющейся своей работой.

Ханна приподняла корзинку и сказала:

— Что из этого приготовим?

— С этим я сама разберусь, а ты ступай наружу, к господину Бауману.

— Прямо сейчас? У меня же дел много…

— И не берись за работу, которой тебе не поручали.

Эйприл отобрала у Ханны корзинку и поставила её на низкую тумбу, где полагалось бы стоять вазе.

А потом протянула тетрадь в тугой обложке из пурпурного шёлка, который, даже обветшав, хранил красоту первых дней, и один карандаш:

— Записывай сюда всё, чему учишься. Чтобы не забыть.

Ханна перевела взгляд с тетради на Эйприл и обратно. А потом с лицом, будто вот-вот заплачет, сказала:

— Я же грамоты не знаю…

На эти слова Эйприл на миг опешила.

Сегодня то и дело случалось что-нибудь за пределами её мира.

И на этот раз она быстро вернула себе самообладание и сказала:

— Ничего. Поначалу рисуй картинками. А по вечерам я буду учить тебя писать.

— Это… правда?

У Ханны округлились глаза, лицо просияло, она подпрыгнула и, указав на окно, спросила:

— А Фред?

— Фред?

— Да!

Эйприл обернулась туда, куда указывала Ханна. И, быстро подойдя, распахнула окно — и цеплявшаяся за него маленькая рука сорвалась.

Почти в тот же миг снизу глухо бухнуло, и мальчишка-ровесник Ханны, лёжа на земле, застонал.

— Так вот он, Фред…

Мальчика этого она видела впервые.

На звук падения к мальчику первым, раньше Эйприл, подбежал Бауман.

Он всё это время был человеком заботливым и мягким — но только не с незваными гостями.

Бауман цепко ухватил за шиворот стонущего на земле Фреда и потащил к Эйприл:

— Барышня, этот негодник!

— Да, я тоже только что поняла. Похоже, он знаком с Ханной.

— С Ханной?

Бауман, который был в такой ярости, будто вот-вот переломает мальчишке ногу и вышвырнет прочь, недоумённо посмотрел на Ханну.

Лишь увидев, как этот ласковый Бауман скорчил свирепую мину, Ханна поняла, что дело серьёзно, и, испугавшись, сказала:

— Это мой друг с фабрики, и, когда я несколько дней назад ходила отдавать долг… он, наверное, увязался за мной, потому что беспокоился обо мне. Простите…

Пока Ханна извинялась за него, Фред, отчаянно лягавший Баумана по ногам, крикнул Эйприл:

— Отпусти Ханну, ведьма! Ты же хочешь её сожрать…

Не договорив, Фред вдруг получил резкий толчок, опрокинулся навзничь и шлёпнулся наземь.

Настолько потрясённо Фред смотрел на толкнувшую его Ханну, что даже не почувствовал нового удара по месту, которое уже успело покрыться синяком после первого падения.

Ханна закричала:

— Я же говорила, что это не она! Почему ты меня не слушаешь!

— Т-тебя обманывают! Хозяин же говорил, что эта ведьма убивает людей!

— Неправда! Почему ты веришь такому мерзавцу! Я, хорошая, сказала же, что это не она!

То, как Ханна кричала во всё горло, поразило Эйприл сильнее, чем даже свирепая мина Баумана недавно.

И немудрено: на взгляд взрослого Ханна казалась ребёнком, начисто лишённым чувств.

Ведь она не горевала даже о том, что ей отрезало кисть. Не выказать никаких чувств при таком несчастье ребёнку не под силу.

И всё же Ханна сумела. С Бауманом, говорившим, что это его тревожит, Эйприл была совершенно согласна.

И вот, поражённая тем, как эта самая Ханна кричит и злится, Эйприл шагнула к девочке, которая, вспылив первой, уже испуганно спохватилась: а можно ли было так, не выгонят ли её теперь.

И крепко обняла ребёнка обеими руками:

— Молодец.

— Мо… молодец?

— Да, ты всё правильно делаешь. Злись ещё. Можешь злиться сколько угодно. Есть на что злиться.

— …

От руки Эйприл, похлопывавшей её по спине, Ханна округлила глаза. А потом обеими руками тихонько ухватилась за воротник Эйприл.

Ханна пробормотала:

— На свете слишком много мерзавцев.

— Да, это верно.

— Так много, что всех перебить хочется!

— С этим разберёмся мало-помалу. Выйдет ли. Нельзя же, чтобы, убивая, ты сама покалечилась.

— Так злюсь…

От злости у Ханны стояли слёзы, но она не плакала. Потому что считала: тут не о чем плакать. Как и сказала Эйприл, это дело такое, на которое злятся, а не плачут.

В объятиях Эйприл Ханна вдоволь осыпала бранью весь свет.

Отца, что с той поры, как Ханна едва научилась ходить, пропивал деньги, заработанные ею на фабрике, и хозяина фабрики, который, когда она покалечила руку, не желал терпеть ни малейшего убытка и, что бы с ней ни сталось, навесил на неё долг.

Мир — как помойка. Мир жестокий. Несправедливый, грязный, вконец изгаженный мир!

На то, как Ханна сыплет бранью, Фред смотрел с ошалелым лицом, а Бауман украдкой прикрыл ладонями уши мальчика.

Но и у него на лице было невольное облегчение оттого, что Ханна гневается.

После такой вспышки гнева все, включая Ханну, вымотались.

Фред был наполовину не в себе. Ведь он пришёл спасать её от чистого сердца и никак не думал, что доведёт Ханну до такого взрыва.

Когда Эйприл уложила в постель Ханну, которую после крика и гнева до того бросило в жар, что она занемогла, Бауман, постучав и испросив дозволения, вошёл и учтиво сказал:

— Мальчик говорит, что хочет вам кое-что сказать. Впустить его? Или просто выпровожу.

— Впустите.

На слова Эйприл Бауман приоткрыл дверь пошире и поманил Фреда.

Вошедший с побледневшим лицом Фред сказал:

— Простите.

— Ты, я гляжу, меня ни во что не ставишь.

От этих слов Фред застыл как вкопанный и захныкал.

Эйприл махнула рукой и сказала:

— Ах, я не только про тебя… Ведьма я или нет — да будь я и вправду страшной, стал бы народ вот так, один за другим, тут появляться и располагаться?

На слова Эйприл Бауман смущённо усмехнулся. И учтиво сказал:

— Я-то шёл, и вправду приготовившись ко всему, барышня… Но что вы хотите сказать, я понимаю.

И Бауман даже кивнул.

Как и сказала Эйприл, поместью Рунос не мешало прибавить величия.

На худой конец, сдай жильё мелким чиновникам, славившимся нищенским жалованьем, — и, даже не получая платы, домовладельцы обычно не могли их выгнать. Ведь большинство мелких чиновников были как-нибудь да связаны с каким-нибудь дворянским родом и по этой связи и получали место.

Настолько дворяне были фигурами, от которых лучше держаться подальше, что связываться с ними не хотелось даже так.

И род Рунос до начала суда был вторым после герцогского. Раз в такой особняк люди входят и выходят как им вздумается — это, несомненно, оттого, что ставят его ни во что.

Глава 26