Когда Эйприл, вспомнив детство, засмеялась, Педжин скрестил руки на груди, приподнял одну бровь и сказал:

— Смеёшься? Тебе сейчас смешно?

— Это же дела детские — что, ты всерьёз на них злиться собрался?

— Мне отдавили ноги так, что есть на что злиться. Хотя от такой суровой первой партнёрши, конечно, был и толк. Я в итоге освоил все танцы.

— Перестань сам себя хвалить. С каждым разом на тебя всё противнее смотреть.

— Удивительно — оказывается, была пора, когда смотреть было менее противно.

— Я тоже удивлена. Что и у дна есть своё дно.

Пререкаясь так, Эйприл подняла ожерелье и протянула ему.

Педжин ловко расстегнул хитро устроенную застёжку ожерелья, кивком спросил — надеть, мол? — и сказал:

— Знаешь, как меня тогда дразнили твои подружки? Мол, почему это девочка вместо платья надела смокинг.

Тогда Эйприл показала на свою шею и, приподняв волосы обеими руками, сказала:

— Разве я виновата, что ты таким уродился?

— А что, я виноват?

— Лицо-то твоё — стало быть, тебе за него и отвечать.

Тем временем на шее Эйприл оказалось сапфировое ожерелье.

Эйприл взяла с края шкатулки ручное зеркальце, усыпанное самоцветами, и посмотрела на своё лицо.

Пристально вглядевшись в зеркальце, она невольно улыбнулась:

— Теперь и вправду чувствуется, что мне двадцать два.

— У тебя зеркала нет?

— Да нет, просто, когда насмотришься на лица других, начинаешь это чувствовать.

Странно было видеть в зеркале взрослую женщину. Размер сапфира, что в восемь лет казался ей чересчур большим, теперь был ей в самый раз.

В собственном отражении ей проступила двадцатилетняя Хайди Басанта, над которой она сама, четырнадцатилетняя, потешалась.

Простить её в сердце своём она вовсе не простила, но что в ней шевельнулась толика сочувствия — было правдой.

Быть может, когда она сама — девчонка куда моложе себя нынешней — бросала Хайди, что род той промышлял разве что пиратством, у Хайди и осыпалась последняя крупица нравственности.

Не понимай она вовсе — только злилась бы; но она злится и вместе с тем немного понимает — оттого жалеет; жалеет, но сама бы так не поступила — оттого злится снова.

Чувство, что Эйприл питала к Хайди Басанте, она же Хайди Диеус, было вот так непоследовательно.

Эйприл спросила будто мимоходом:

— Как поживают великий герцог с герцогиней? Хорошо бы плохо.

— Всё ещё души друг в друге не чают.

На невозмутимый ответ Педжина Эйприл покосилась на него с досадой.

Не обращая на это внимания, Педжин продолжил:

— Любопытно — сходи и посмотри своими глазами. Меня посредником не делай.

— Схожу, конечно. Я и так собираюсь.

Эйприл снова посмотрела в зеркальце.

А Педжин смотрел на отражённое в зеркальце лицо Эйприл.

— Как солнце.

На слова Педжина Эйприл обернулась:

— Что?

— Сочетание красок.

Педжин пожал плечами, будто и не сказал ничего особенного.

Золотые волосы, будто взятые у солнца, красные глаза, будто взятые у солнца.

Эйприл сказала:

— Это ты про ведьму?

Тогда Педжин нарочно громко хмыкнул:

— О чём ты. Как ни крути, сочетание же прямо противоположное, разве нет?

— И то верно.

— Не бойся ты церкви так сильно. Ты ведь из тех, кто и само пламя сожжёт.

Педжин, доставая сигарету, продолжил:

— Всё равно церковь меня не одолеет — такому не бывать.

Эйприл посмотрела снизу вверх на говорившего это Педжина.

Оттого ли, что речь зашла о солнце, но Педжин на миг показался ей ночью. Непроглядное море, колышущееся в лунном свете, и чёрное небо.

Если ты победишь, мне это на пользу?

А иначе говоря — ты хочешь меня защитить?

Эйприл хотелось задать такие вопросы, но, побоявшись, что это будет похоже на мольбу, она сомкнула губы и отвернулась.

— Хорошо. Постараюсь поменьше об этом тревожиться.

— Ага, старайся.

Сказав это, Педжин повернулся, чтобы выйти покурить. И, уже переступая порог, обернулся к Эйприл и спросил:

— Когда пойдём в парк аттракционов?

— Все выжили?

— К счастью. Когда туман рассеялся, обыскали берег озера — больше ничего не нашли, и о пропавших не заявляли.

— А те, кто устроил аварию с каретой?

— Это уж судья рассудит.

Ответив, Педжин посмотрел на Эйприл — мол, назови день.

Эйприл принялась было прикидывать в уме расписание, но, поняв, что никакого расписания у неё нет, отозвалась:

— В любое время подойдёт.

— И всё же назначь день, какой хочешь. С нами пойдёт немало полицейских, так что и ты, если есть кого взять, бери.

— Что?

— Нельзя же арендовать такой огромный парк и гулять там вдвоём. Какая радость гулять с тобой вдвоём.

— С чего это мне гулять с тобой?

— Ты всё забываешь, что находишься под надзором.

— Так и надзирай. А не гуляй.

— Да просто ждать куда скучнее.

Педжин ворчал так по-детски, что Эйприл невольно рассмеялась вслух.

Она продолжила:

— И кого мне брать, кроме тех двоих, что здесь работают?

— Тогда наших полицейских сил будет вполне достаточно.

— Сам увязываешься погулять, а туда же — «полицейские силы».

— Ты не слишком-то цепляйся за факты.

Сказав это, Педжин снова повернулся и на прощание махнул рукой.

Эйприл неотрывно глядела ему вслед, а потом снова села перед туалетным столиком.

И принялась разглядывать своё лицо, которое видела впервые за долгое время. Оттого ли, что слова «как солнце» ей втайне пришлись по душе, но и собственное лицо казалось ей не таким уж скверным.

* * *

Ханна, в восторге от того, что выбралась с Бауманом в столицу, прыгала и вертелась, глазея на весь белый свет.

Бауман добродушно засмеялся:

— Смотри не упади, когда скачешь.

— Не упаду!

С этими словами носившаяся туда-сюда Ханна на миг остановилась перед своим домом, мимо которого лежал путь к фабрике.

Заметив на дверной табличке фамилию Ханны — «Коски», — Бауман спросил:

— Зайдёшь на минутку?

— Потом.

Ханна бойко сказала это и потянула Баумана за руку — пойдём дальше.

Бауман был из тех, кто строит дома, и потому по привычке окинул взглядом жилище Коски.

Дом был из тех, что скопом понастроили близ фабрики, и походил не столько на дом, сколько на комнату с кухней при ней.

Замочная скважина была вся в царапинах — по ней каждый день скребли спьяну, — а ступени, что вели в комнату, были разбиты и, давно не метённые, поросли мхом.

Пьяный, ступая на них, наверняка что ни день поскальзывался, — оттого, должно быть, и следы выбоин по всему спуску. Дом, на который хозяин махнул рукой.

Этому пьянице уже не подняться. Иначе разве отправил бы он малолетнюю дочь на фабрику, а когда она лишилась руки да ещё и залезла в долг, разве оставил бы всё как есть? Это была уже не просто беспечность, а зло.

Бауман через силу скрыл гнев и сказал Ханне:

— Дедушка научит тебя чертить дома.

— Чертить дома?

— Да. С этим умением ты всю жизнь, куда бы ни пошла, не будешь голодать.

— А без одной руки это можно?

— Разумеется. Чуть потруднее, чем тому, у кого обе руки, но ты от рождения проворнее других, так что в итоге разницы никакой.

— Прирождённая, что ли?

Ханна посмотрела туда, где раньше была её кисть.

Девочка непомерно мало горевала об этой руке. Не плакала и не роптала на несправедливость.

Она словно считает, что все эти чувства не её, — подумал Бауман.

Что думает о Ханне барышня из того большого дома, неизвестно, но одно несомненно: она впустила в дом этого ребёнка неведомо какого рода, который к тому же пытался поджечь её жилище. И это было делом особенным.

Бауман продолжил:

— Вам с барышней было суждено встретиться вот так.

— И с вами, дедушка, тоже!

— Ну конечно. Верно говоришь, — ответил Бауман с довольным лицом.

А когда они добрались до фабрики, Бауман, отступив на шаг, наблюдал, как Ханна платит фабрике деньги.

Кто такой Бауман, никто и понятия не имел, но, стоило Ханне появиться в сопровождении хоть и пожилого, но крепко сложённого мужчины, хозяин фабрики без лишних слов вычеркнул её имя из долговой книги.

— Убирайся. И больше не приходи.

— И не приду!

Ханна крикнула это, резко развернулась и подбежала к Бауману.

Хозяин фабрики плюнул на землю и сказал:

— Невезучая девка.

Ханна, которая с тех пор, как покалечила руку, часто слышала эти слова, сделала вид, что не слышит, и весело потянула Баумана за собой:

— Скорее пойдём назад. Барышня ждёт.

— Да, поспешим обратно.

Бауман сказал это и, тронувшись с места, обернулся на хозяина фабрики.

Он запечатлел в памяти его лицо и имя. Таков был приказ Эйприл.

Она сказала, что непременно взыщет этот долг.

— Вместе с рукой Ханны, — сказала Эйприл тихим, ровным голосом.

Глава 24