Когда туман рассеялся, полицейские один за другим стали покидать дом.

Эйприл встретилась глазами с тем полицейским, который размахивал поленом, — уходя, он злобно на неё глядел.

Удивительно было, что за те три дня, за которые другие едва ли и с места сдвинулись, она успела нажить врага. Видно, таков уж её врождённый нрав.

Когда туман рассеялся и все, вплоть до полицейских, разошлись, Эйприл вышла наружу и подняла взгляд на дом.

Ханна выбежала, ведя за собой едва отдышавшегося зодчего Баумана, и сказала:

— Барышня! Дедушка сделает домик для цыплят! Большой и красивый!

— Вот как?

— И домик для Севио тоже.

— Севио?

— Севио!

На зов Ханны охотничий пёс, виляя хвостом, выбежал вперёд. Эйприл нахмурилась и сказала:

— Что это за охотничий пёс, который так виляет хвостом чужакам? Как охотничий пёс он совсем никуда не годится.

— Может, оттого его и бросили?

— Наверное, так и есть. К охоте он, похоже, не способен.

Сказав это, Эйприл наклонилась.

Тогда Севио подбежал и сам потёрся головой о протянутую руку Эйприл. Явно пёс, приученный к людской ласке.

Похоже, его пытались уморить голодом — от него остались лишь кожа да кости, и, хотя Эйприл велела Ханне кормить его досыта, пёс был по-прежнему так тощ, что пошатывался.

Ханна с сияющими глазами спросила:

— Можно его оставить?

— Скажи я «нельзя» — ты ведь всё равно его оставишь. Ты и сама не уходишь, сколько ни гони.

— И то правда.

Бауман, внимательно слушавший их разговор, осторожно проговорил:

— Тогда, быть может, и я осмелюсь попросить…

На слова Баумана Эйприл прищурилась и уставилась на него.

Тогда Бауман, оробев, торопливо сказал:

— То, что я явился с превеликим заблуждением, — правда, и я приношу извинения, но сжальтесь над моим ничтожным ремеслом. Молю лишь об одном: подарите этому немощному старику счастье хоть чем-нибудь послужить этому прекрасному дому.

В речи Баумана были слова, трудные для Ханны, и девочка, зацепившись за несколько из них, всей фразы не поняла.

И всё же чутьём смекнув, что встревать нельзя, она лишь переводила взгляд с одного взрослого на другого.

Эйприл подняла взгляд на дом. Дом, в котором слишком многое требовало починки.

А этот гость-зодчий как раз искал, где ему приложить руку.

Прекрасное строение, в котором многое нужно чинить.

Их нужды сходились слишком уж кстати, чтобы прогонять его за то, что он обознался, приняв её за ведьму.

Если, как говорил Бауман, у нынешних зодчих вся работа сводится к копированию имперских зданий, то среди молодых не найдётся никого, кто сумел бы вернуть величие этому историческому строению — поместью Рунос.

Эйприл рассудила так тотчас же, но ответила не сразу — как поступила бы её бабушка.

Её бабушка, госпожа Рунос-старшая, всегда, когда право выбора было в её руках, глубоко задумывалась.

К примеру, когда Эйприл, ощутив, что и в беге есть своя прелесть, спросила у госпожи-старшей, «можно ли ей бегать в костюме для верховой езды», та надолго погрузилась в раздумья.

А потом госпожа-старшая сказала Эйприл:

— Бегать можно. Только бегай, держа правильную осанку.

Ответ был простой. И всё же, оттого что он был дан после долгого раздумья, Эйприл помнила, как каждое слово госпожи-старшей ложилось ей на сердце особенно веско.

Она выбирала не мысль, а слова.

Смысл этого Эйприл поняла лишь теперь — спустя долгое время после смерти госпожи-старшей.

Выбрав, вслед за госпожой-старшей, слова, Эйприл сказала:

— Что ж, соглашусь. Чинить и вправду многое.

— Это… правда?

— И когда-нибудь спроектируйте мне мост.

— Вы о мосте через южную реку?

— Приятно, когда понимают с полуслова.

Во владениях торгового рода должны жить люди. Но во владениях рода Рунос люди больше не жили, и рынок не собирался.

Даже по тому немногому, что Эйприл успела увидеть, было ясно: за минувшие семь лет мир переменился совершенно. Постоянный рынок, возникший в самом сердце столицы, был полон людей.

Эйприл понимала, что то представление о владениях, что осталось у неё в голове, за этот короткий срок успело устареть.

И всё же она задумала перекинуть на юг мост, чтобы во владения было удобно перебираться.

Построй она мост — и люди, что поднимаются с юга, станут проходить через владения Рунос.

Там, где ходят люди, заводятся лавки и водятся деньги. Для начала Эйприл задумала заставить людей ходить через эти владения.

— Хорошо бы вышел мост крепкий и красивый.

— Да, пока век этого старика не вышел, я непременно, непременно его спроектирую, — твёрдо заверил Бауман.

Эйприл кивнула.

— В таком случае беру вас на службу.

Когда Эйприл это сказала, не только Бауман, но и Ханна запрыгала от радости. Да и сама Эйприл втайне вздохнула с облегчением, что нашла работника легче, чем думала.

Эйприл Рунос давала себе обещание сделать из своих владений место, где будет ходить больше людей и водиться больше денег.

* * *

Но уже на следующий день Эйприл осознала, до чего же прекрасно жить одной.

С самого утра её разбудил Бауман, пиливший доски для курятника.

А следом из коридора донёсся голос Ханны:

— Говорю же, барышню будить нельзя!

Сказано это было охотничьему псу Севио.

Пёс давно уже смекнул, кто в этом доме главный. Оттого он и толкнул дверь спальни — вошёл поластиться к Эйприл.

Севио, едва войдя, забрался на кровать и вознамерился уснуть рядом, так что Эйприл в конце концов уже не смогла спать и поднялась.

— Да что ж ты делаешь, в самом деле.

Эйприл спросила у Севио, но понять друг друга им, ясное дело, было не дано.

Ханна сказала рядом:

— Севио говорит, что ему холодно и он хочет спать здесь… А я сказала — нельзя!

Она подумала, что воображение у детей и вправду богатое. Ведь Ханна то и дело беседовала с курами, цыплятами и псом.

Правда, бывало, что закрадывалась обманчивая мысль, будто эти животные странным образом понимают Ханну, или что в словах, которые Ханна передавала от их имени, есть свой резон.

Эйприл гнала от себя эти нелепые мысли.

Эйприл хотела прогнать Севио, но была загвоздка. Пёс был чересчур тёплый. Стоило Севио забраться в постель, как делалось даже уютно.

А ещё Ханна за неё прокричала в окно то, что хотела сказать Эйприл:

— Дедушка Бауман! Тут слышно, как вы пилите!

— Ч-что? Ох, я туговат на ухо… Я перейду в другое место, а барышне передай, что прошу прощения!

— Хорошо!

После этого разговора Эйприл, к счастью, смогла вернуть себе полную тишину.

Разрешив оставить Севио и выпроводив Ханну, Эйприл снова легла в постель.

— А ты тёплый, однако…

Эйприл сказала это и погладила Севио.

Севио, всё так же — для охотничьего пса чересчур охочий до людей, — лизал гладившую его руку, пока та не стала мокрой.

Эйприл оставила Севио как есть и снова попыталась уснуть.

Глава 21