Педжин ответил куда легче, чем она думала, и на этот раз растерянное лицо было у Эйприл.

А Педжин тем временем сказал:

— Хорошая мысль. Не знаю, сколько ресурса этот завод добывает и вывозит, но это будет не только важной силой для герцогства, но и ударом по империи.

— Да, я тоже так думаю. Оттого и завела разговор, но…

— Но?

— Ты вот так, легко, соглашаешься? — спросила Эйприл.

Она и сама понимала, что на такое ответить легко решительно нельзя.

Уже одним тем, что рассказал ей про газ, который расходуется в подвале, Педжин ступил на поле, где злые духи хватают за ноги и тащат в ад.

А помогать Эйприл отнять этот завод было делом ещё большим.

Педжин клал в чашку сахар и продолжил:

— Всё равно ведь без моей помощи тебе этого не сделать. Ты и так собиралась любыми путями меня заставить — чего же так удивляться?

— Это верно… Просто я думала, что заставить тебя помогать удастся очень нескоро.

— И правда.

На слова Эйприл Педжин скрестил руки, изобразил чопорное лицо и сказал:

— Если подумать, не слишком ли легко я согласился? Отдавать цену жизни — значит хотеть жить, а тут ведь угроза жизни.

— Зря я это сказала…

На её бормотание Педжин усмехнулся:

— Помогу. Помогу, но всё же хочу услышать, как ты собиралась меня уговаривать.

— Собиралась пристыдить. Хочешь послушать — расскажу.

— Такие уговоры можно и не слушать.

Отказавшись, Педжин, будто ничего и не было, с лицом человека на свидании поставил локоть на стол, подпёр подбородок и склонился к ней:

— Всё делаешь правильно. Продолжай.

— Что?

— Продолжай так меня использовать.

Эйприл сочла странным даже то, что Педжин, кажется, весел.

Сейчас у него было довольно досуга, чтобы наслаждаться и ароматом чая, и сладостью сахара. Эйприл не верилось, что он сидит напротив неё и наслаждается этим временем, и она спросила:

— Тебе весело?

— Неплохо. А что?

— Просто… Если подумать, хорошо, что неплохо.

Она устало прикрыла глаза и пробормотала:

— Мне слишком много надо сделать вместе с тобой. И слишком о многом тебя просить. Оттого.

— Оттого, что, если я буду хандрить от любовной тоски, тебе станет труднее?

— Да.

Эйприл снова открыла глаза и посмотрела на Педжина.

— Я больше не хочу тратить на тебя чувства.

— …

— И на ненависть к тебе тоже. Это слишком тяжело.

Педжин смотрел на её губы. Она так славно, медленно ими двигала и говорила слова, что резали ему душу.

— Оттого, что честолюбия много, любовь не становится меньше.

— …

— Ты ведь и правда мне нравился.

Педжин подумал, что уж лучше бы она его бранила и била по щекам.

Тогдашние чувства были куда выносимее.

Она изо всех сил стирала его из своего мира. Пыталась вернуться в то, что было до встречи.

И это не удивляло. Ведь Эйприл когда-то пыталась стереть даже счастливые воспоминания о родителях.

Это был лучший способ, который она уже испытала.

Эйприл продолжила:

— Так вот.

— Способ отнять завод?

Педжин спросил, и Эйприл покачала головой:

— Это слишком большое дело. Чтобы снять напряжение, я хотела немного поболтать о пустяках. О госпоже Ив или о Шейфере.

— Ни то ни другое обсуждать не тянет.

У Педжина был крайне неохотный вид, но он всё же сказал:

— С чего начнём? С того, как устроить случай выяснить сердце господина Баумана, — с госпожой Ив-то, похоже, всё ясно? Или с замысла заставить госпожу Эленоа отступиться от Шейфера?

— Говорю же, к Шейферу я просто хочу присмотреться. Кровь мне нравится.

От слов Эйприл Педжин обомлел и разгорячился, чего с ним обычно не бывало:

— Так ты смотри не на одну кровь, а на человека. Ты сейчас, часом, не путаешь, кто такой Шейфер Майер?

— Не путаю, вовсе нет. Это тот шалопай, что сидит у нас на крыльце.

— Вот видишь, ты и сама говоришь «шалопай».

— И всё же он немного повзрослел. По-своему.

— Ему уже пора взрослеть — это в достоинства не запишешь. Да и разница в возрасте у вас большая.

— Три года. Если так считать, то у госпожи Ив с господином Бауманом целых семь.

— Ага, и это меня тоже задевает. Как ни думай, лучше ровесника ничего нет. И моложе нельзя. Мальчишки.

Эйприл, вовсе не догадываясь, что Педжин имеет в виду Каяни Мэроу, покачала головой:

— Ровесников не люблю.

— Тогда я перечислю тебе достоинства ровесников.

— Хорошо, тогда попробую встретиться с другим ровесником. Чтобы почувствовать на опыте.

— Среди твоих ровесников в герцогстве нет мужчин с приличной кровью.

— А господин Пол?

— Ты рехнулась? Мой подчинённый — ни за что. Всё запутается.

Педжин сделал серьёзное лицо, а Эйприл пробормотала себе под нос: «И чего же ты хочешь?»

Поговорив так, Эйприл сказала:

— Госпожа Эленоа хочет устроить здесь приём.

— Кроме тебя, женщин-то хоть позовут?

— Женщин на выданье, надо думать, звать особо не станут.

— Ужас.

— Вот что значит, когда есть родители.

— Нам этого не понять. Мы знаем только, каково без них…

На эти невольно оброненные слова Педжина Эйприл посмотрела на него.

Всякий дворянин герцогства помнил похороны прежнего великого герцога с супругой, и оттого к тому мальчику была жалость.

Эйприл вспомнила мальчика, горько плакавшего в трауре, и спросила:

— А ты как? Как ты принял то, что родителей нет?

— Я…

Педжин поставил чашку, ненадолго задумался и ответил:

— У меня был брат.

— …

— Брат весь день меня утешал. Говорил, что он есть и всё будет хорошо. Очень долго, с болью в сердце, он меня утешал.

Вспомнив это, он пожал плечами:

— Человек ведь многогранен.

— Да.

— Я по-прежнему люблю брата и, наверное, буду любить до самой смерти. И до той же самой минуты буду ненавидеть.

Ненавидеть того, кого любишь, Педжину доводилось впервые, и это было делом крайне непростым.

Он думал, что и у Эйприл к Миллеру прежде было то же самое. Ту ненависть она сохранила, а ненависть к нему, наоборот, стёрла.

Педжин сказал:

— И, если подумать, у меня была и ты.

— Я?

— Да, ты, наверное, не помнишь, но было такое.

Сказав это, Педжин своим обычным колючим голосом спросил:

— Ну, пустяков довольно. Так есть ли у тебя замысел, как отнять завод? Чтобы помогать, нужен хотя бы ствол. Чтобы понять, куда пойдут ветви.

— А, у меня две мысли. Первая — заставить их поверить, что залежей больше нет.

— А вторая?

— Повысить опасность.

— Опасность?..

— Опасность того, что в любую минуту может рвануть.

Эйприл продолжила:

— И мне хочется внушить, что последствия взрыва могут дойти и до империи. Страх, что и левый остров может окутать туманом. Ради этого я готова даже частично разрушить этот дом.

Педжин, который, едва узнав о вине брата, тут же пригрозил его жизни, дивился тихому гневу Эйприл.

За долгое время она научилась гневаться спокойно. Педжин молча смотрел на её гнев и проникался им.

В декабре он уедет и больше её не увидит. Да и, если она перестанет с ним видеться, этот раз может оказаться последним, — и потому Педжин всякую минуту внимательно её разглядывал. И медленно любил.

Педжин сказал:

— Надо будет хорошо изучить завод.

— Очень хорошо. Хорошо бы, если бы нашёлся кто-то, кто знает, что там внутри. А лучше всего… если бы я могла пойти и посмотреть сама. Свои владения я знаю.

— Тогда есть такой день. Ровно один.

— Какой день?

На вопрос Эйприл Педжин ответил:

— Единственный, когда отдыхают все имперцы.

— Есть такой?

— Есть. Имперцы ценят выходные больше, чем люди герцогства. И это самый нерушимый выходной.

Педжин, похоже, тянул, и Эйприл спросила:

— И когда же он?

— Когда, ты говорила, отплытие? Кажется, где-то тогда.

— Четвёртого сентября.

— А, тогда с числами удачно.

— Так когда же?

Когда Эйприл поторопила его, Педжин невозмутимо ответил:

— Седьмого сентября.

От этой даты Эйприл запнулась, а потом расхохоталась.

Седьмое сентября.

День победы империи Раса.

День, когда она одолела королевский дом правого острова.

День, когда празднуют тот тёплый мир, которым живут имперцы.

Смеясь, Эйприл сказала:

— Лучшая дата.

Глава 128