— Пак Вон Чхуль, который, следуя за Квон Ик Соном, был в первых рядах тех, кто подтачивал устои Чосона, также совершил тяжкое преступление, поэтому он будет подвергнут казни через разрывание колесницами!

Превратившийся в кровавое месиво после пыток Пак Вон Чхуль, пока государь выносил приговоры остальным преступникам, бился в конвульсиях и кричал о своей невиновности. В конце концов ему в рот засунули кляп, и его истерика сменилась жалкими стонами.

Наконец взгляд государя остановился на последнем преступнике — Чан Хё.

— Однако, учитывая заслуги Чан Хё, который чистосердечно признался в своих грехах и раскрыл правду, он освобождается от смертной казни и приговаривается к ссылке на остров Чеджудо.

Чан Хё пал ниц и поклонился, поклявшись, что до конца своих дней будет жить, искупая свои грехи.

На этом время расплаты подошло к концу. Государь пристально посмотрел в полные мольбы глаза Пэк Сын Джо, который все еще неподвижно стоял на коленях перед троном, и, наконец, кивнув, провозгласил:

— Кроме того, верного подданного Хан Сан Хона, несправедливо обвиненного в измене и убитого, посмертно удостоить титула Мунчонгон [2] и восстановить его доброе имя. Статус его потомков также должен быть немедленно восстановлен, а конфискованное имущество возвращено в полном объеме, дабы утешить их глубокую скорбь.

[2] почетный посмертный титул, даруемый выдающимся ученым-чиновникам (мун — культура/литература, чон — правильный/прямой, гон — князь/герцог).

— Ваша милость безгранична.

Сын Джо распростерся на полу и поклонился государю. Это было то самое место, где пять лет назад он стоял на коленях и ложно обвинял своего тестя.

Даже сняв с него это ложное обвинение, Сын Джо, как и в тот день, лежал на холодном полу, не смея поднять голову, и беззвучно плакал.

«Тесть, вы видите? Я все-таки... я все-таки сделал это».

* * *

Перекресток за воротами Сосомун, где должна была состояться казнь Пак Вон Чхуля, уже был забит людьми. В толпе зевак преобладали мужчины, так что я была единственной женщиной из благородной семьи, накинувшей на голову ссэгэчхима [3].

[3] вид накидки, похожей на юбку, которую женщины из благородных семей накидывали на голову, чтобы скрыть лицо при выходе на улицу.

Не обращая внимания на любопытные взгляды, я стояла в самом первом ряду и смотрела прямо на место казни. Орабони Сын Джо, стоявший позади меня, словно щит, обнял меня за плечи. В его голосе сквозила тревога.

— Если тебе станет хоть немного тяжело, сразу скажи мне.

Он был готов в любой момент подхватить меня на руки и унести отсюда. И это несмотря на то, что он знал: вчера я твердо стояла здесь и смотрела во все глаза от начала до конца, как казнят Квон Ик Сона.

Устав от ожидания, я прислонилась спиной к груди орабони, но, едва раздался бой барабанов, резко выпрямилась.

Вскоре показался преступник, которого солдаты тащили как собаку, под градом проклятий из толпы. Его волосы, выбившиеся из пучка, были растрепаны, потемневшее лицо осунулось до неузнаваемости — он выглядел еще ужаснее, чем в нашу последнюю встречу.

В Пак Вон Чхуле, оказавшемся на пороге смерти, не осталось и следа от той властной ауры сановника, которая когда-то приводила меня в ужас. Теперь он сам побледнел от страха, его лицо было залито слезами и слюной, и, обмочившись, он потерял последние остатки человеческого достоинства. Одно это уже принесло мне удовлетворение, но этого было недостаточно, чтобы полностью утолить мою жажду мести.

— Нет! Отпустите! А-а-ак! А-а-а-ак!

Пока Пак Вон Чхуль извивался и вопил, как умалишенный, один из солдат навалился на него сверху, прижимая к земле, а остальные обвязали толстыми веревками его шею и конечности. Противоположные концы веревок были крепко привязаны к пяти быкам, стоявшим в разных направлениях.

Один взмах кнута — и быки рванут, разорвав его тело на куски. Пак Вон Чхуль, привязанный к грязной земле, окончательно отбросив свое высокомерие, начал озираться по сторонам, умоляя солдат и чиновников:

— Пощадите. Умоляю, пощадите!

Вдруг его блуждающий взгляд скользнул по толпе и резко остановился на мне. Сейчас самое время. Я спустила накидку, полностью открыв лицо.

Убедившись, что женщина, пришедшая посмотреть на его собачью смерть, действительно я, Пак Вон Чхуль выпучил глаза так, словно они вот-вот вывалятся из орбит. Как только я широко, насмешливо улыбнулась, его глаза налились кровью, готовые лопнуть.

— Ах вы, ублюдки!..

Он, казалось, собирался осыпать нас проклятиями, но так и не смог закончить.

Кнут рассек воздух. Пять быков разом рванули в разные стороны. В тот же миг толпа, окружавшая место казни, взорвалась смесью вздохов, воплей и ликующих криков.

Но я, плотно сжав губы, смотрела прямо в глаза моему разрываемому на части врагу. До самого последнего мига, пока в глазах Пак Вон Чхуля, покрытых лопнувшими капиллярами и ставших ярко-красными, не угасла жизнь, словно задутая свеча.

— Ха...

Лишь тогда я тяжело вздохнула, словно сбросив непосильный груз.

Наконец-то я преподнесла головы врагов на алтарь моих родителей. И даже пройдя через эту чудовищную месть, я все еще была жива.

— А теперь пойдем домой.

Ведомая орабони, я повернулась спиной к месту казни, пропахшему кровью, и снова села в паланкин. Вскоре паланкин опустился на землю, и это была не частная резиденция орабони, где мы жили до сих пор, а «наш дом».

Вместе с возвращенным имуществом я получила обратно и родной дом, в котором родилась и выросла. Глядя покрасневшими глазами на знакомые высокие ворота с крышей сосыль-дэмун [4], которые я могла видеть лишь во снах, я не могла оторвать взгляд, пока орабони молча не взял меня за руку и не повел за собой. Так мы вместе перешагнули порог.

[4] Сосыль-дэмун: высокие ворота с крышей, свидетельствовавшие о высоком статусе владельца дома.

— Вы вернулись.

Едва мы вошли во двор, Нан Силь и отец Мору, сияя от радости, как в былые времена, выбежали нам навстречу.

— В мужской половине дома только что закончили уборку.

Как только мы получили дом обратно, они тут же принялись переносить вещи и чинить ветхие места, поэтому за их спинами то и дело сновали работники.

Нам вернули не только дом. Разбросанные по всей стране рабы нашей семьи, а также рабы семьи врагов были отданы орабони в качестве награды за заслуги.

Однако среди них лишь половина осталась в статусе рабов.

Испытав на себе и жизнь знатной дамы, и жизнь простолюдинки, я осознала всю абсурдность мысли о том, что благородство или низость определяются кровью при рождении. Поэтому я попросила орабони даровать свободу всем рабам, живущим под нашей крышей, и перевести их в статус свободных людей, и он с радостью исполнил мою просьбу.

Правда, жить свободным человеком, не имея ни гроша за душой, было делом не из легких. Некоторые заявили, что уж лучше останутся рабами в богатом доме, чем будут надрывать спины, выплачивая налоги и неся воинскую повинность.

Даже те, кто предпочел свободу, не особо рвались покидать наш дом, поэтому большинство осталось работать за плату в качестве батраков. Семья Мору, с которой мы делили и горе и радость, поступила так же.

— Пройдете в мужскую половину?

— День выдался жарким. Барышня, должно быть, устала, я принесу чаю и сладостей.

Орабони не ответил им, а лишь тихо посмотрел на меня. Я покачала головой.

— Сначала мы почтим память родителей.

Не выпуская рук друг друга, мы миновали мужскую половину и направились во внутренние покои. Пять лет этот дом принадлежал чужим людям, и я боялась, что от моих вещей не останется и следа, но, к счастью, пейзаж за стенами оказался в точности таким, каким я его помнила.

Только одно изменилось безвозвратно. Огромная хурма, на которую я всегда смотрела с нетерпением, дожидаясь, пока по осени с нее начнут падать спелые плоды, стояла черная и засохшая.

Дерево, хранящее в себе историю нашей семьи...

Отец рассказывал, что в детстве, как и я, ждал прихода осени под этой самой хурмой. Я погладила ствол дерева и печально вздохнула, а орабони подошел и крепко обнял меня за плечи.

— Не грусти. Корни живы, так что придет время, и оно пустит новые побеги.

Это было не просто утешение по поводу засохшего дерева, а скорее клятва, обращенная к нам самим. Мы, корни этой семьи, живы, а значит, однажды мы пустим новые ветви и принесем богатые плоды.

Мы продолжили путь и подошли к святилищу, расположенному позади внутренних покоев. Работники уже подготовили алтарь.

Там мы с благоговением установили поминальные таблички родителей обеих наших семей, которые все это время бережно хранили. Зажгли свечи, воскурили благовония, и орабони, чьим голосом завладела глубокая печаль, первым произнес слова приветствия.

— Тесть, теща. А также отец и матушка. Отныне забудьте обо всех обидах и покойтесь с миром в родном доме.

В тот миг, когда мы вместе поклонились, слезы, в которых смешались то ли последние отголоски горя, то ли радость, хлынули из моих глаз. Орабони осторожно поднял меня, беззвучно плачущую на полу, и крепко прижал к своей груди.

— Соль, ты столько вынесла.

— Это вы, хнык, вынесли все испытания.

— Испытания закончились, так что давай теперь жить в нашем доме со спокойной душой.

Обняв его за тепло, я посмотрела вниз на тихий пруд, раскинувшийся под святилищем. Мое взволнованное сердце успокоилось, став таким же безмятежным, как этот пруд.

Белый лотос, который отец посадил после того, как ему приснился вещий сон о моем рождении, пышно расцвел и словно смотрел на меня. Помню, как летом мы вчетвером сидели здесь и любовались лотосами. Я почувствовала, что однажды, когда наши дети появятся на свет и будут гулять у этого пруда, наши родители будут с улыбкой наблюдать за нашей спокойной жизнью отсюда.

И так, преодолев долгий и тернистый путь, мы наконец-то вернулись домой.

Глава 78