— Поэтому я и говорил тебе не раздевать меня…

Мужчина, который перед разбойниками был подобен свирепому хищнику, теперь, смутившись того, что женщина увидела его кипящую кровь, густо покраснел. Избегая моего взгляда, он прочистил горло и, наоборот, заговорил громче:

— Посмотри на меня. Где ты видишь, что я умираю? Вон какой бодрый и живой.

Слышать это от человека с таким бледным лицом было совершенно неубедительно.

— У вас только язык и мужское достоинство живы, и что с того?

— Как что? Как супруг, я использую их, чтобы укреплять нашу супружескую любовь.

Как мужское достоинство будет укреплять любовь, я пока не знаю, но этот коварный язык уже успел изрядно потрепать и мое тело, и душу. От одних только воспоминаний все тело начинало ныть.

Я спрятала пылающие щеки за тыльной стороной ладони и перехватила лоскут ткани.

— Все равно прямо сейчас вы не сможете им воспользоваться… Так что снимайте штаны до конца.

— Ты совершенно не помогаешь мне успокоить этого парня…

В конце концов он с глубоким вздохом встал, снял штаны и отбросил их в сторону.

Я опустилась на колени перед обнаженным мужчиной и влажной тканью начала обтирать его пылающую кожу. Прошло уже почти два часа с момента битвы, но все мышцы на его ногах по-прежнему были твердыми, словно вот-вот лопнут.

— Обтирай только слегка, и хватит…

Орабони, явно испытывая неловкость, сжал мое плечо. И немудрено: каждый раз, когда моя рука касалась его ног, крепкий ствол напрягался и угрожающе покачивался прямо перед моим лицом.

Если я не буду его трогать, ничего ведь не случится.

Пропустив мимо ушей его просьбы поскорее закончить, я продолжала тщательно обтирать его, как вдруг моя рука скользнула на внутреннюю сторону бедра.

Клянусь, я даже кончиком пальца не задела ни колонну, ни фундамент семьи Пэк. Но почему-то его мешочек с семенем затвердел и подтянулся вверх, что предвещало недоброе…

— Соль, хватит, ах! Проклятье…

Отверстие, целившееся прямо мне в глаза, в одно мгновение извергло поток белой энергии Ян. От неожиданности я в панике сложила ладони лодочкой и поймала всю семенную жидкость, словно набирая целебную воду из горного источника.

Изливать свою жизненную силу в такое время. Какая расточительность.

Между тем, чувствуя, как горячее семя моего супруга липнет к рукам, словно мед, я вдруг вспомнила один момент.

— Мм, господин…

— Ха-а, ты должна называть меня супругом.

Тот самый сон.

— Неужели ты действительно любишь даже такого человека, как я? Или же твой план — заставить меня не отпускать тебя, а потом безжалостно бросить? Соль, почему ты так со мной поступаешь?

Почему орабони в моем сне произнес те же самые слова, что и сегодня? Ответ был только один.

Это был не сон.

От внезапного осознания я застыла, как каменная статуя.

Тем временем орабони с таким лицом, будто готов был откусить себе язык, поднял брошенную мной ткань.

— Из-за недостатка моей выдержки… Прости.

Он поспешно вытер обильное семя с моих ладоней и опустил обе мои руки в таз с водой. Но я даже не думала о том, чтобы вымыть руки. Пристально глядя на мужчину, который тканью вытирал даже последнюю каплю на кончике красной головки, я произнесла:

— Орабони, вы говорили, что никогда не удовлетворяли себя тайком, пока я спала. Значит, вы лгали.

В тот же миг шея Сын Джо вспыхнула красным. Я даже испугалась, что из-за прилившей крови только что остановившееся кровотечение на плече снова откроется.

— Разве я не говорил?.. Я мужчина в самом расцвете сил. Когда ты так искушаешь меня, порой сдержаться просто невозможно.

Но чем я его сегодня искушала? Я ведь даже рукой его не трогала, как в том «сне».

Видимо, его хваленая выдержка с каждым разом становилась все слабее.

Он потерял и кровь, и семя, так что, каким бы крепким мужчиной он ни был, его жизненная сила Ян наверняка иссякла.

К великому счастью, щедрый хозяин дома зарезал курицу и сварил наваристый бульон, чтобы он мог восстановить силы.

— Съешьте все, до последней капли.

— Только если ты первая дочиста опустошишь свою миску.

Поскольку ему было явно неудобно поочередно пользоваться ложкой и палочками одной рукой, я собственноручно разорвала куриное мясо и щедро положила в его миску. Но орабони посмотрел на меня с явным недовольством.

— Я не маленький ребенок, к чему эта кормежка с ложечки?

— А когда вы каждый раз подкладывали мне еду в миску, вы тоже делали это потому, что я маленький ребенок?

— Конечно.

На этот дерзкий, мгновенный ответ я прищурила глаза.

— Да неужели? А кто-то ведь когда-то называл меня взрослой барышней. И при этом упрекал за то, что я ем желтого горбыля, которого чистит кормилица. Как настоящий мужчина может так легко отказываться от своих слов?

Выпалив это, я вдруг почувствовала, как защипало в носу. Разве он не говорил, что скучал даже по моему незрелому поведению?

Значит, то, что он упрекал меня в прошлом, стало для него поводом для сожалений после нашей разлуки? И поэтому он специально велел каждый день подавать желтого горбыля и сам вкладывал его мне в рот?

— Просто мне было жаль желтого горбыля.

— …

Глаза, полные лукавства, словно в доказательство своих слов, указали на курицу в миске. На кости от ножки, которую я только что обглодала, из-за моего неумелого владения палочками все еще висели куски мяса.

— Э-это самое вкусное мясо, я просто оставила его себе, а не вам.

С запозданием фыркнув, я попыталась переложить кость в свою миску и спрятать ее, но орабони ловко перехватил ее и дочиста обглодал остатки мяса.

— Соль, ты уже и так хлебнула горя сполна, поэтому можешь больше никогда в жизни не утруждать себя подобными мелочами.

Ловко отделенное им мясо легло в мою ложку.

— Для этого и нужен муж.

Сдержит ли он свое обещание? У меня не было в этом никакой уверенности.

Все потому, что с наступлением глубокой ночи у него начал подниматься жар.

— Не беспокойся. Такой жар спадет, стоит только хорошенько выспаться.

Сам орабони не придавал этому значения, но у меня внутри все сжималось от тревоги. Еще сегодня утром, когда я проснулась, я с нетерпением ждала того дня, когда брошу этого человека и в одиночестве отправлюсь в загробный мир. Но теперь я до смерти боялась, что он бросит меня и уйдет один.

Поэтому я поспешила заварить лекарственные травы, которые дал лекарь.

— Пейте скорее, залпом.

Боясь, что он снова попытается впихнуть их мне, я следила за ним во все глаза. К счастью, орабони послушно выпил все до дна, но с гримасой боли на лице.

— Такая горечь, будто язык обжигает.

— Ах... А у меня нет ничего сладкого, чтобы перебить вкус...

Откуда здесь взяться сладостям или леденцам? Я уже собиралась принести хотя бы миску холодной воды, но ложащийся орабони потянул меня за руку.

— Как это нет ничего сладкого?

— Что?

Не понимая, в чем дело, я посмотрела на него. Он с легкой улыбкой коснулся моих губ.

— У тебя во рту спрятано нечто слаще любых леденцов.

Он просил дать ему мой язык. Я с готовностью села рядом с ним. Затем, оттолкнув мужчину, пытавшегося приподнять голову, нависла над ним.

— Больной должен лежать смирно.

По мере того как мои губы приближались, горячим становился не только его взгляд. И тяжелое дыхание, и пересохшие губы, и даже язык, встретивший мой, были горячее обычного, отчего мое сердце тревожно екнуло.

Пожалуйста, пусть лекарство подействует.

Хотелось бы верить, что хорошее лекарство и впрямь должно быть горьким. В то мгновение, когда мой язык коснулся его, вкус отвара, перешедший на мой язык, был настолько горьким, что я тоже невольно поморщилась. Но по мере того, как наши языки переплетались в страстном танце, эта горькая нотка растворилась в нашей сладости и исчезла.

— М-м, ух.

Чмок.

Мужчина, который с силой, невообразимой для больного, проник в мой рот и жадно пил его сладость, оторвался от меня лишь тогда, когда нам обоим стало не хватать воздуха.

— Ха-а...

Выдохнув горячий воздух, он осторожно заправил за ухо прядь моих волос, растрепавшихся в его пылающих руках. Его глаза, затуманенные страстью, а не жаром, смотрели на меня.

— Может быть, это потому, что из тебя ушел тот яд, что был в женщине, готовой к смерти? Твои губы стали еще слаще.

Я представила, с какими чувствами орабони все это время принимал и проглатывал мою бессердечную, показную любовь. И горький вкус, который, казалось, уже исчез, снова вернулся на язык.

— На самом деле... я не хотела умирать. Я хотела жить долго-долго в объятиях моего супруга. Так что не смейте покидать меня.

— Как я могу оставить тебя?

В его глазах, отражавших мое печальное лицо, наконец-то выплеснулись наружу те чувства, которые ему приходилось скрывать под маской долгие годы.

— Соль, я люблю тебя.

Глава 71