— Барышня Соль Рён, время пришло.

Именно эти слова произнесла госпожа хэнсу, решив отправить меня на пир к врагам, вознамерившимся «уложить мне волосы».

Казалось бы, Сим Хян, долгие годы считавшая мою защиту своим жизненным предназначением, должна была завести долгий разговор. Я думала, она изольет душу, признается, что больше не в силах сносить давление Пак Вон Чхуля.

Однако хэнсу оставалась пугающе спокойной. Возникало даже странное чувство, будто она чему-то втайне радуется.

Я ни на миг не сочла ее бессердечной. Скорее, я была сбита с толку, совершенно не в силах разгадать, что творится у нее на душе. Ведь она выглядела не как человек, загнанный на край обрыва перед лицом неизбежности, а как та, кто наконец-то дождался заветного, обещанного часа, к которому так долго и трепетно шел.

Поистине странное дело.

Я напряженно следила за мужчиной и женщиной, медленно бредущими вдоль стены на заднем дворе. С их лиц, обычно столь приветливых, напрочь стерлись улыбки. Они ведь едва знакомы — о чем таком важном они могут столь увлеченно беседовать?

И это тоже казалось невероятно странным.

Впрочем, сегодня странностей хватало с избытком.

Вернувшись из кибана в пёльдан [1], Пэк Сын Джо пребывал в на редкость приподнятом настроении.

[1] отдельное строение на территории усадьбы.

Обычно он держался расслабленно и самоуверенно, как человек, для которого в этом мире не существует преград, хотя порой на его лице и проскальзывала необъяснимая тревога. Но сейчас он выглядел безмерно счастливым, словно разом сбросил с плеч все заботы.

Да и какие вообще могли быть заботы у повесы, который дни напролет лишь наслаждается вином да женщинами?

— Может, на этот раз нарисовать лотос?

Пэк Сын Джо, которому, судя по всему, так и не наскучило за день расписывать орхидеями подолы кисэн, едва заперев двери пёльдана, вновь взялся за кисть.

— Твой холст бел как снег и нежен на ощупь, так что кисть сама пускается в пляс.

— Ах... Щ-щекотно.

На сей раз в качестве холста он выбрал не что иное, как мое обнаженное тело.

— Пока я забавлялся с кистью в кибане...

— Ха-ах, господин...

— На самом деле я думал лишь о том, как бы раскрасить в свои цвета тебя.

Однако сейчас по моей влажной долине скользила вовсе не его толстая «кисть», а тонкий белый ворс настоящей кисти. И обмакивал он ее не в мутное мужское семя, а в чистую родниковую влагу, неудержимо струившуюся из моих недр.

— Ах, ах, а-а-ах!

Мягкий и заостренный кончик ворса отыскал жемчужину, скрытую у самого входа в долину, и принялся ее поддразнивать. Было так щекотно, что я невольно содрогнулась. Боже мой, как предмет, созданный для благородной каллиграфии, может быть столь искусен в столь бесстыдных забавах?

— Ха-а-а!

Я широко распахнула глаза и выгнула спину, а глубокий источник внизу забил сам собой, обильно источая влагу. Ворс, отворивший этот колодец, скользнул ниже, насквозь пропитываясь переливающейся через край водой.

— А-ах...

Густо пропитанная бесцветной «краской» кисть вновь устремилась вверх по долине. Пэк Сын Джо обвел плотскую жемчужину, заставив меня затрепетать, а затем принялся выводить длинные, изящные линии по низу живота, покрытому светлым пушком.

— А теперь я распущу на твоем теле прекрасный лотос.

— Он уже распустился, зачем же... ах!

Скользнув по животу, кисть взобралась на пышную грудь. На самой вершине ворс легко отскочил, словно и впрямь выписывая изгиб лепестка. Набухшие соски дернулись, пронзенные сладкой дрожью.

— Ах!

— Твой лотос бел, но кончики его лепестков — красные.

Объявив, что должен придать им цвет, он положил кисть плашмя и вязко провел по уже порозовевшим ареолам.

— Ха-а, щекотно, м-м-м...

Стоило этому влажному закрашиванию завершиться, как вершины грудей налились еще более густым румянцем. Мужчина, столь искусно «расписавший» мою грудь, ткнул ворсом в самые соски, словно ставя финальную точку — придавая творению совершенство.

— Хм-м...

Как бы ни славилась своей мягкостью кисть из козьей шерсти, по сравнению с языком она ощущалась невероятно острой. От пронзившего макушку наслаждения я совершенно потеряла голову и забилась в экстазе.

— Если цветок распустился так сладко, разве бабочка сможет удержаться и не прилететь на его нектар? — лукаво прошептал Пэк Сын Джо, глядя на мою обезумевшую от страсти фигуру.

Отложив кисть, он взял в рот покрасневший сосок.

Чмок, чмок.

Всякий раз, когда «бабочка» жадно втягивала нектар, «цветок» мелко вздрагивал, роняя между лепестками капли росы.

Спустя некоторое время мужчина оторвался от моей припухшей груди и вновь взялся за кисть. Оттого что ею водили по живой плоти, словно по бумаге, ворс изрядно растрепался.

Пэк Сын Джо на мгновение замер, разглядывая поблескивающую от влаги кисть, а затем без малейших колебаний приоткрыл губы. Его красный язык медленно, снизу вверх, скользнул по растрепанному ворсу. Пылающий взор мужчины намертво приковал к себе мой дрожащий взгляд.

Не отрывая от меня томящего взгляда, он формировал языком острие кисти — боже, как же бесстыдно это выглядело! От этого сокровенного зрелища, предназначенного лишь для моих глаз, сердце билось как сумасшедшее. А когда он, зажав в пальцах ставшую еще острее кисть, многозначительно усмехнулся, оно и вовсе пустилось вскачь.

Поблескивающая от слюны кисть вновь устремилась к моим бедрам. Я затаила дыхание в предвкушении грядущего удовольствия. Однако заостренный ворс, вместо того чтобы проникнуть во врата, дразняще замер в миллиметре от них.

— Ох... Краска высохла еще до того, как я успел дописать цветок. Придется зачерпнуть еще родниковой воды.

Высохла? Что за вздор. Даже не глядя, я предельно ясно чувствовала, как между ног безостановочно струится влага.

Судя по всему, Пэк Сын Джо задумал нечто совершенно иное: выдав эту лукавую отговорку, он тут же опустил лицо мне между бедер. И на этот раз по бугорку под пупком скользнула не острая кисть, а его мягкий язык.

— Х-х, ах!.. Господин, а-а-а!

Он искусно орудовал языком, заставляя мой источник бить ключом, и одновременно с этим деловито двигал пальцами, буквально «зачерпывая воду». Добравшись до входа, пальцы раздвинули нежную плоть и протиснулись внутрь.

Когда Пэк Сын Джо впервые ступил на эту скрытую, никем не хоженую тропу, он жутко колебался и действовал предельно осторожно.

Конечно, сейчас он уже не топтался в нерешительности перед закрытыми вратами, как в первый раз. И все же, хоть он и ходил этим путем уже множество раз, его прикосновения оставались все такими же бережными, словно он до смерти боялся оставить грубый след.

Палец, который даже теперь казался невероятно толстым, мягко раздвинул плоть и скользнул в самую глубину. И в тот миг, когда его подушечка легко надавила на нечто скрытое внутри...

— Хм-м!

Я невольно дернула бедрами, накрепко сжав палец мужчины нижними губами. «Так вот оно где». Глаза Пэк Сын Джо, горячо взиравшего на меня поверх холмика с зажатой в губах жемчужиной, так и сверкали этим открытием.

— А-а, ах-х, а-а!

Вновь отыскав точку, на которую я столь бурно отреагировала, он принялся вычерчивать кончиком пальца круги и ритмично толкаться вверх, точь-в-точь как при ласках внешнего бугорка.

Чавк, хлюп, хлюп.

— А-а, ах, господин, а-а, ха-а-а-а!

Влажное хлюпанье между моих ног и прерывистые стоны громко сплелись воедино. Я в исступлении комкала ни в чем не повинное шелковое одеяло, а моей внутренней плоти хватало дерзости крепко сжимать его дарующий наслаждение палец.

Прошло не больше пяти дней с тех пор, как этот мужчина впервые проник за нефритовые врата. Уж не оттого ли он стал столь искусен, что теперь наведывался туда день и ночь, как к себе домой? Или же, как он сам хвастался, у него и впрямь имелся врожденный талант ублажать женское тело?

Пэк Сын Джо уже досконально изучил, куда именно нужно нажать и где приласкать, чтобы заставить меня испытать наслаждение.

За эти неполные пять дней я оказалась всецело приручена его прикосновениями. Тело тоже пробудилось. Я неосознанно усвоила, как нужно распалиться и выгнуться, чтобы далекие врата рая наконец распахнулись.

Внизу живота полыхнуло жаром, словно я проглотила раскаленный уголь, все внутри туго сжалось, а затем по узкому проходу свирепо ударила невыносимо горячая волна.

Наконец-то пришло время.

— Ах, нари!

И хотя я не смогла договорить, он прекрасно понял: это означало «не останавливайся». Под непрекращающимся натиском искусных пальцев и откровенных ласк языка тело беспомощно достигло своего предела. Перед глазами вспыхнул ослепительный белый свет, и душа вознеслась в рай.

— А-а, а-а!..

Это нельзя было назвать иначе как вознесением. Опьяненная сладостной истомой и совершенно потерявшая рассудок, я не желала, чтобы врата рая закрывались, а потому сама подавалась бедрами навстречу, влажно потираясь о язык мужчины.

Пэк Сын Джо еще долго, тягуче удерживал губами мой подрагивающий бугорок, не позволяя вратам рая захлопнуться, и медленно поднял голову лишь после того, как я с шумом выдохнула.

Глава 43