— Ах ты дрянь!

В этот игорный притон, устроенный Пэк Сын Джо, не только чиновники, но даже казенные кисэн повадились ходить как к себе домой!

Взбешенный до крайности, Вон Чхуль тут же схватил Сим Хян, хэнсу кибана при канцелярии провинции Пхёнандо, и швырнул ее на колени.

— Дрянь, ты совсем страх потеряла! Как смеешь без моего дозволения отсылать казенных кисэн за частный игорный стол?

Дзынь!

Чайная чашка, в раздражении брошенная им, вдребезги разлетелась о земляной пол, обдав горячим чаем алый подол юбки. Однако Сим Хян даже не вздрогнула и не попыталась уклониться, продолжая покорно лежать ниц.

— Разве я не ясно выразился? Этот тип, Пэк Сын Джо, болен грязным сифилисом, так что не смейте с ним путаться. Я ведь строго предупреждал: любой кисэн, что разделит с этим мерзавцем ложе, я переломаю ноги и сошлю рабыней на север — замерзать насмерть. Или эти девки решили, что мои слова — пустая угроза? Отвечай, Сим Хян. Какой именно дряни мне переломать ноги? Хотя нет. Пожалуй, начну с твоих.

Хрусь.

Длинная курительная трубка переломилась надвое в руке Вон Чхуля. Но, несмотря на его яростный гнев, от которого перехватывало дыхание, голос Сим Хян не дрогнул ни на йоту.

— Господин, умоляю, успокойтесь. Разве посмеют ничтожные кисэн ослушаться вашего приказа? Ни одна из девочек до сих пор не делила ложе с благородным человеком Пэком.

Пак Вон Чхуль фыркнул и швырнул обломки трубки к ногам Сим Хян. Та хладнокровно озвучила заранее подготовленное оправдание:

— К тому же за игорный стол девочек отправил господин ибан из канцелярии. Раз в реестре стоит официальная печать, у меня не было иного выхода, кроме как подчиниться.

Ему хотелось обратить весь свой гнев на хэнсу, но, к сожалению, ее слова были правдой. Ибан обладал полномочиями вызывать казенных кисэн от имени губернатора, так что формально приказ Вон Чхуля нарушен не был, а значит, и повода для наказания не находилось.

Пока Вон Чхуль, не в силах совладать с невымещенной яростью, лишь мелко тряс бородой, Сим Хян слегка приподняла голову и вкрадчиво произнесла:

— Однако, господин, раз уж так вышло, почему бы не сделать наших девочек вашими верными глазами и ушами?

— Моими глазами и ушами?

Вон Чхуль недоверчиво прищурился, и Сим Хян тихо продолжила:

— Мы, ничтожные кисэн, не смыслим в сложных делах канцелярии, но даже нам известно, сколько хлопот вам в последнее время доставляет господин Пэк.

— Хм… — Вон Чхуль с досадой потер лоб, признавая ее правоту.

— Милость, которой вы меня одаривали, безгранична как море, и теперь я хочу хоть немного отплатить вам за добро.

Услышав столь грубую лесть, Вон Чхуль слегка смягчился и медленно кивнул.

— Продолжай.

— Быть может, вы ищете предлог, чтобы вышвырнуть этого наглеца, или тайну, которая станет удавкой на его шее?

— По правде говоря, я уже извелся, пытаясь выведать, что творится за его игорным столом.

— Чиновники, что заглядывают туда, будут держать рот на замке и прикидываться дурачками, боясь, что их проступки выплывут наружу.

Она была права. При мысли о наглых лицах подчиненных, которые втайне хаживали к Пэку, на лбу Вон Чхуля снова вздулась вена.

— Но кисэн, чье ремесло — подливать вино, совсем другое дело. Перед ничтожной девкой у любого мужчины развязывается язык и притупляется бдительность.

Красные губы Сим Хян изогнулись в лукавой усмешке.

— Тайные сговоры, перемещение товаров — я велю девочкам высматривать и выслушивать все до мельчайших подробностей, а затем докладывать вам.

В глазах Вон Чхуля на мгновение вспыхнул алчный блеск. Кисэн, которых он всегда считал лишь пустыми цветами для украшения застолья, сами вызвались стать шпионами и вонзить нож в спину Пэк Сын Джо. Вполне удовлетворившись, он погладил подбородок и мерзко усмехнулся.

— Хорошо. Сделай, как обещала. Ты должна доносить мне обо всем, что творится в комнате Пэк Сын Джо, вплоть до каждого слова.

— Будет исполнено, господин, — почтительно отозвалась Сим Хян, низко припадая к полу. Но под опущенной головой на губах кисэн уже расплывалась холодная улыбка.

Ведь мужчины и впрямь теряют бдительность перед ничтожными кисэн.

Снаружи стоял приятный день начала лета, дул прохладный ветерок. Но в беседке кибана от разгоряченных женских тел было душно, словно в самый знойный полдень.

— Ну-ка, на чьем подоле мне теперь запечатлеть пхеньянское лето?

Пэк Сын Джо, вальяжно развалившийся с головой на моих бедрах, оторвал от тушечницы густо пропитанную тушью кисть. Толпившиеся вокруг кисэн тут же наперебой загалдели, подставляя ему подолы своих юбок.

— Нари, сюда!

— Нет! Умоляю, сперва распустите цветы на моей юбке!

— Дамы, полноте ссориться. Сегодня я намерен сделать так, чтобы во всем Пхеньяне не осталось ни одной кисэн, на чьей юбке не благоухала бы моя тушь.

Услышав эти распутные речи, женщины разом зарделись и залились звонким смехом, стыдливо прикрывая лица рукавами чогори.

Поистине диковинное зрелище. Я живу в этом кибане уже пять лет, но впервые вижу, чтобы кисэн так распалялись и сами вешались на мужчину.

Впрочем, это было неудивительно. Для казенных кисэн, привыкших ублажать пузатых и бородатых стариков-чиновников, Пэк Сын Джо казался невероятно желанным гостем. Статный и широкоплечий, как военный, красноречивый, как ученый муж, с лицом столь безупречным, будто к ним спустился сам небожитель.

Перед лицом этой ослепительной красоты они, казалось, напрочь позабыли и о слухах про сифилис, и о жестоких угрозах Пак Вон Чхуля переломать ноги любой, кто разделит с ним ложе.

— Нари, меня зовут Ок Ран.

В конце концов, победительницей в этой ожесточенной схватке вышла Ок Ран. Назвав свое имя кокетливым, чуть гнусавым голоском, она придвинулась вплотную к Пэк Сын Джо и смело распахнула красную юбку прямо перед его лицом.

Белоснежная нижняя юбка, открывшаяся взору, была столь тонка, что сквозь нее угадывались очертания тела. Ок Ран соблазняла его совершенно бесстыдно.

— Нари, кончиком вашей кисти распустите между моими ногами орхидею — такую же прекрасную, как мое имя.

— Орхидея… Что ж, в орхидеях я тоже знаю толк.

Сейчас Пэк Сын Джо вел себя совсем не так, как тогда, когда стаскивал панталоны с меня. Ни капли не смутившись, он принялся выводить цветок прямо на подоле ее нижней юбки.

Крепкие пальцы властно сжали древко. Пока среди кисэн стояла тишина — звенящая, как вздувшиеся вены на тыльной стороне его руки, — кончик кисти, набухший от черной туши, опустился на бедра Ок Ран.

Шурх. Шурх.

Кисть смело прочертила по нежному шелку густую, плотную линию, а затем, едва ослабив нажим, плавно изогнулась, выводя изящный стебель.

Белый шелк быстро пропитывался влажной тушью. Но, по правде говоря, влажным становился не только он.

Эти искусные, ритмичные движения руки — то с силой вдавливающие кисть, то нежно скользящие вверх — выглядели невероятно чувственно. Казалось, он ласкает самое глубокое, сокровенное место женского тела. Не знай я сама этих ощущений, у меня между ног не стало бы так же влажно, как в горной долине после грозы.

Но не одну меня развратно распаляло это зрелище — изысканная каллиграфия, символ благородного мужа, вдруг обернувшаяся бесстыдным актом. Каждый раз, когда ворс кисти скользил по гладкой ткани, кисэн сладко вздрагивали, словно он гладил их по обнаженной коже. Поскольку все в беседке затаили дыхание, тяжелые, рваные вздохи Ок Ран звучали оглушительно громко.

Должно быть, остальные женщины представляли, как искусно Пэк Сын Джо орудовал бы пальцами внутри их тел. Я же — вспоминала.

И в этот самый миг, когда даже я оказалась безнадежно заворожена его лукавыми, но завораживающе-плавными движениями, кисэн, сидевшая рядом со мной и растиравшая тушь, жарко, с придыханием шепнула мне на ухо:

— Нак Ён, до чего же ты счастливая. Ведь ты каждую ночь принимаешь под юбку эти мощные мазки его кисти.

Какая чудовищная несправедливость! От злости я едва не лопнула. Сказать такое человеку, который не то что мазков, а даже в глаза ни разу не видел настоящую «кисть» Пэк Сын Джо!

Каждую ночь он раздевал меня догола, изощряясь во всевозможных бесстыдных ласках, но при этом свою нижнюю половину тела до сих пор тщательно скрывал и не давал к ней притронуться.

Эта «кисть», что болтается между ног у любого мужчины — не священный сосуд, на который нужно молиться. И не палочка туши, которая стирается от использования. Так почему же он бережет ее?

Стоп, погодите-ка. Значит, мне стираться можно, раз он сосет и вылизывает меня с утра до ночи, а ему нет?!

Глава 40