— Прошу прощения.

Я твердо решила, что не сломаюсь ни от каких оскорблений, но беспомощно рухнула лишь от трех слогов имени моего бывшего возлюбленного.

Я поспешно поставила бутыль с вином, чувствуя на себе взгляды, полные нечистого интереса. Не нужно было смотреть, чтобы понять, как они наслаждаются моим растерянным и жалким видом.

Я нарочито высоко вскинула голову. Затем изогнула глаза полумесяцем и расплылась в широкой улыбке. Чтобы слабая девчонка, дрожащая как осиновый лист, исчезла, и осталось лишь лицо сладострастной кисэн.

— Я, будучи кисэн, впервые прислуживаю мужчинам, и, увидев столь высокую особу, как Ваше Превосходительство, так разволновалась, что допустила оплошность. Прошу великодушно простить меня.

Это была ложь, шитая белыми нитками, очевидная для любого. Однако кокетство, отточенное в кёбане [1] вместе с затачиванием ынжандо, сработало? Министр, окинув меня взглядом, словно околдованный лисицей, вместо того чтобы снова произнести ненавистное имя, медленно протянул морщинистую руку.

[1] школа, где обучали кисэн.

Рука, запятнанная кровью моего отца, коснулась моей щеки. Ощущение, будто ползет змея, скользнуло по коже. Мне хотелось немедленно отбросить эту грязную руку, но я, кротко опустив глаза, молча подставила щеку.

— Говорили, что тот непреклонный королевский секретарь так и не женился и последние несколько лет живет, погрязнув в пьянстве и разврате...

Но как бы я ни старалась ластиться, я не могла избавиться от имени того мужчины, что ворвался в этот пир незваным гостем.

— Теперь я понимаю причину.

Старик приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть ему в лицо. Уголки его губ зловеще скрылись в белой бороде.

— Упустив такую несравненную красавицу прямо из-под носа, разве он насытится, какую бы женщину ни обнимал? Вот и бродит так, пока не появится чаровница, способная заставить его забыть.

Военный чиновник, сидевший напротив и бесстыдно разинувший рот, разглядывая мое лицо, поддакнул:

— Вполне возможно. Как бы ни кичились знаменитые кисэн Ханъяна, им и близко не сравниться с такой красотой.

Следом мужчины по очереди принялись беззастенчиво оценивать меня, словно я была кобылой, приведенной торговцем. Единственное, что я могла сделать, сгорая от стыда, но не имея возможности заткнуть уши...

— Вы мне льстите.

Лишь по очереди подливать им вино. Наконец, все бутыли на столе опустели, и настал момент, которого я так ждала.

— Я прикажу принести еще вина.

Под этим предлогом я ненадолго выбралась из клетки со зверями. Закрыв дверь, я перевела дух, который сдерживала, как вдруг услышала за спиной шаги в посонах.

— Агисси [2].

[2] почтительное обращение к молодой незамужней девушке из знатной семьи (барышня/госпожа).

Это была Мору, моя служанка. Она, должно быть, ждала здесь и плакала всё то время, пока я была внутри — её веки распухли и напоминали неспелые персики.

Если я спрошу, почему она плачет, и покажу, что заметила, мне самой станет грустно, поэтому я с трудом отвела взгляд и равнодушно приказала:

— Принеси чайник подогретого вина.

Как только Мору проворно принесла вино, я огляделась. В длинном коридоре были только мы двое.

Шурх.

Я быстро сунула руку за отворот чогори [3] и достала спрятанную ладанку. Открыв коробочку и осторожно развернув бумагу внутри, я увидела горку белого порошка.

[3] короткая кофта, верхняя часть традиционного корейского костюма ханбок.

Открыв крышку чайника, я высыпала туда всё содержимое. Вытащила шпильку из волос и размешала: белый порошок растаял в дымящемся вине, как снег.

— Агисси... это…

Заметив, что Мору поняла природу порошка и побледнела, я схватила её за руку.

— Мору, слушай меня внимательно.

И вложила в дрожащую руку девочки маленький свиток.

— Иди туда, как нарисовано здесь. Там будет генерал Чан.

Чан Хё, военный начальник провинции Пхёнан, командующий войсками. Будучи в сговоре с этими зверьми, он должен был присутствовать на этом грязном пиру, но его не было.

«Сегодня ночью. Я выкраду вас из их лап».

Было ясно, что он намерен сдержать обещание, о котором я не просила, но на котором он сам настоял.

— Если генерал Чан спросит, почему я не пришла, отдай ему это письмо.

Спрятав ладанку обратно за пазуху, я одновременно сунула письмо, которое достала, глубоко в рукав Мору.

— Тогда он выведет тебя отсюда. Так что немедленно забирай свою мать и уходи.

Мору была дочерью моей кормилицы и рабыней нашей семьи. Когда мой род был уничтожен, её притащили сюда, в Пхёнандо, вместе со мной. Мать и дочь, которые, живя тяжелой жизнью, терпели суровые невзгоды, чтобы защитить меня, потерявшую родителей, не должны умереть, будучи втянутыми в мою месть.

Но Мору, несмотря на мои понукания, не сдвинулась с места и спросила:

— А, а как же вы, агисси?

Я же говорила не называть меня агисси. Слова, которые я повторяла до мозолей в ушах последние пять лет, я проглотила обратно. Ведь сегодня, должно быть, последний день, когда эта девочка может назвать меня барышней.

Я схвачу врагов за волосы и прыгну в реку Сандзу.

Выпив вместе этот отравленный алкоголь и покончив с собой.

Что толку, если я выживу? Разве король снимет с меня ложные обвинения? Чем быть замученной в суде и разорванной на части с клеймом убийцы, я предпочту спокойно закончить всё своими руками.

Я не могла сказать этого и промолчала, но Мору, которая всю жизнь смотрела только на меня, не могла не прочитать мои мысли. Я протянула ей мешочек с драгоценностями — серебряными кольцами и нефритовыми шпильками, полученными от врага как плата за укладку волос, — но она отталкивала его изо всех сил, словно это была какая-то проклятая вещь, приносящая беду.

— Я тоже останусь здесь. Давайте, давайте сбежим вместе, агисси. Я буду стоять на страже и ждать, чтобы никто не подошел, так что...

— Нет времени. Хочешь погубить и свою мать, пока будешь медлить? Уходи скорее.

Бросив жестокие слова на прощание, я холодно отвернулась. Делая вид, что не слышу всхлипываний позади, я вернулась туда, где должна была умереть.

— Я принесла вино.

Приведя в порядок расстроенное лицо, я вошла внутрь. С чайником вина, содержащим смертельный яд, я медленно направилась к главному месту, и взгляды мужчин преследовали меня так настойчиво, что это было мучительно. Как назло, они как раз говорили обо мне.

— Даже если она казенная кисэн, изначально она была дочерью благородного дома садэбу [4]. Есть же порядок вещей, нельзя позволить кому попало укладывать ей волосы.

[4] сословие ученых-чиновников.

Оказывается, они, ссылаясь на этикет садэбу, спорили о том, кто причинит боль благородной девице, лишая её невинности.

Раз уж заговорили о «порядке», естественно, те, кто сидел в конце стола, выбыли из числа кандидатов.

— Конечно, совершенно верные слова.

Один из них, осознав свое место, тут же начал вилять хвостом перед главарем.

— Чем желаннее бутон цветка, тем более умелый человек должен его раскрыть, чтобы он расцвел, не повредившись. А кто же здесь обладает таким опытом и вкусом, кроме господина министра по военным делам?

Это была лесть, означающая, что все должны уступить министру право первым овладеть мной. Министр, похоже, не возражал, поглаживая бороду и посмеиваясь.

— Раз вы так настаиваете, мне придется с радостью взять на себя этот труд... но ведь оседлать дикую лошадь, которую еще не объездили, — самое утомительное дело.

Сговор, достойный небесной кары, о том, кто первым надругается над моим телом, они облекали в столь благородные слова. Ни тени смущения на лицах, беседа текла так естественно. Очевидно, делить женщину, как зверя, было для них привычной забавой.

Казалось, мужчиной, который уложит мои волосы, станет министр, но с его губ сорвались неожиданные слова.

— Так к чему старому дряхлому старику проявлять такую жадность? Удовольствие проложить первую дорогу я уступлю своему зятю, который так много трудился все это время.

Министр, похоже, прекрасно знал, как сильно пускал слюни на меня его зять, губернатор. Этот старый лис, уступая меня, собирался заставить зятя почувствовать себя должником?

Так мужчиной, который заберет мою невинность, был назначен Пак Вон Чхуль, губернатор Пхёнана, устроивший этот пир и заплативший за меня выкуп.

Едва я вернулась на место рядом с министром и поставила чайник с вином, как грубая рука Пак Вон Чхуля схватила меня за запястье.

— Вставай.

Неужели он хочет взять меня прямо сейчас? Пир только начался, и ночь еще не глубока.

Пак Вон Чхуль был другом, учившимся вместе с моим отцом при жизни. Но его нутро было хуже, чем у зверя, чтобы понять дружескую верность.

Этот человек вожделел мою мать, но, не сумев заполучить её честным путем, в конце концов низвел до казенной рабыни, чтобы прибрать к рукам. Но что же делать. Прежде чем он успел овладеть ею, бедная женщина покончила с собой, сохранив честь.

Бесхозная похоть этого кобеля в течке направилась на меня, её дочь. Для Пак Вон Чхуля я была не дочерью друга, а лишь заменой женщине, которую он не смог получить.

Глава 2