Юн Ю Сону было бы совершенно всё равно, вернут ему одолженную одежду выстиранной или грязной. Да он бы и глазом не могнул, если бы ее не вернули вовсе.

То же самое касалось и Ин Хва. Постирает ли Юн его олимпийку, порвет ли или вообще не отдаст — ему было абсолютно плевать. Скорее всего, он бы даже не вспомнил о ней. Он, одолживший вещь, забыл бы об этом факте быстрее, чем она, взявшая ее.

В обычной ситуации всё было бы именно так, но, честно говоря, учитывая свое нынешнее состояние, он уже ни в чем не был уверен. А... возможно, с Ю Соном дело обстояло так же.

Инцидент, когда Ю Сон съел леденец Юн — если, конечно, уместно называть это столь громким словом, — так вот, после того случая Ю Сон вел себя так, будто у него в голове не хватало пары винтиков. Впрочем, как и Ги Ин Хва.

Было ли у Юн такое намерение или нет, но она обладала выдающимся талантом играть на нервах. Одно дело — вообще не замечать ее существования, но раз уж заметил, игнорировать ее оказалось совсем не просто.

Для Ин Хва, привыкшего бессознательно и естественно игнорировать бесчисленное множество людей и вещей, мелькающих мимо каждый день, дискомфорт, вызываемый Юн, был совершенно в новинку.

И дело было вовсе не в ее шантаже с использованием Чжу Ын. Это как раз не напрягало. Чжу Ын относилась к тому типу людей, которые сами нарываются на неприятности, и разгребать последствия для Ин Хва было делом привычным. Неуклюжий шантаж Юн вполне вписывался в рамки повседневности.

К тому же Ин Хва не поддавался влиянию чужих желаний и злобы. Внутри него стояла крепость, воздвигнутая человеком, который когда-то хотел умереть, но заставил себя жить. Эта крепость еще ни разу не допускала вторжений извне. Жить, защищая своих. Это было единственным правилом, и своей простотой оно обеспечивало нерушимость.

В случае с Юн эта крепость тоже отлично справлялась со своей задачей. Поначалу всё так и было. Он решил, что Чо Юн — очередная искательница выгоды, и планировал, как обычно, дать ей желаемое и спровадить. Но на деле всё оказалось не так просто.

Во-первых, было неясно, чего Юн на самом деле хочет. Люди, липнувшие к Ин Хва из-за внешности, в большинстве своем преследовали стандартные цели: секс или различные действия, из него вытекающие.

Они могли шептать любые сладкие слова: что он им нравится, что они испытывают симпатию или даже любят, но конечная точка всегда была одна.

Ин Хва полагал, что Юн мало чем от них отличается. Изначально она потребовала, чтобы они «встречались», а когда он попросил назвать что-то более конкретное и понятное, она выбрала «время». Трактовать это можно было по-разному, но он не сомневался, что финал будет предсказуемым.

Она несла какой-то бред про болезнь и прочее, но в итоге выдала: «Вы единственный, к кому я могу прикасаться». Он счел это очередной уловкой. Будь то игра в любовь или банальное удовлетворение плотских желаний — финал всё равно был предопределен.

Но его прогнозы с треском провалились и продолжали проваливаться. При этом не было похоже, что ее интересуют деньги или какая-то иная выгода. Для человека, избравшего столь грязный метод, как шантаж, каждое ее требование выглядело сущей детской забавой.

И она шантажировала меня, дрожа как осиновый лист, словно поставила на кон всю свою жизнь, только ради вот этого?

Это вызывало недоумение и вместе с тем рождало подозрения.

Он подозревал ее не потому, что предвидел какой-то скрытый мотив, а наоборот — потому, что вообще не мог ничего предугадать. И с этого всё началось.

Начиная с десятилетнего возраста, Ин Хва полностью перестал задумываться о чем-либо, особенно глубоко копаться в мыслях.

Он свел мысли к минимуму, заменив их физической активностью. Он работал телом, чтобы не думать, а если не работал, то переставал чувствовать себя живым. А раз уж всё равно приходится напрягать тело, было бы неплохо получать за это деньги — так он пришел к физическому труду.

Когда возможности нагрузить тело не было, он решал математические задачи или писал код. Решение задач денег не приносило, поэтому, повзрослев, он сосредоточился исключительно на прибыльном кодинге.

Ин Хва никогда не пытался глубоко вникать в чужие намерения, мысли или чувства. То, что становилось очевидным само собой, он принимал как данность, а то, чего не понимал, так и оставлял без внимания.

Не доверяя людям в принципе, он лишал себя поводов для подозрений, а поскольку ничто в этой жизни не могло его удивить, то и причин для гнева или обид у него не возникало. Но Юн была другой. Она вызывала подозрения.

Наблюдая за Юн, каждый раз, когда в голову закрадывались мысли о том, что она скрывает свою истинную суть, Ин Хва ощущал дискомфорт где-то на самом дне своего подсознания.

Он начал думать. Постоянно.

Он думал о Чо Юн, ловил себя на этих мыслях, неосознанно возвращался к ним снова, и вслед за этим закономерно тянулся шлейф из неловкости, раздражения, злости и неприязни.

Это было скверно. И даже не просто скверно — это было опасно.

Но рядом с Юн — пусть и не всегда, но время от времени — это происходило. Возникали ситуации, когда мысли и чувства сплетались в тугой ком и разрастались. Пытаясь найти этому причину, он снова начинал думать, и этот порочный круг замыкался.

Если бы кто-нибудь спросил, что именно в Юн так раздражает и вызывает подозрения, Ин Хва бы ответил: «Всё».

То, как она выглядит, как говорит, смотрит, ест, ходит. Как спотыкается на ходу, как роняет еду, как стесняется поесть нормально, словно в этом есть что-то постыдное. То, как она может пялиться на человека с пугающей слепотой, а затем внезапно отвести взгляд. И то, как она буравит его взглядом, стоит отвернуться, словно только этого и ждала. Как таскается за ним хвостиком, а потом в какой-то момент безнадежно отстает.

То, как она несет откровенную ложь или бред с видом абсолютной правды. Врожденный ли это талант или что-то еще, но она демонстрирует такую неподдельную искренность — как тогда, во время шантажа, — что язык не поворачивается назвать это ложью. Настолько, что становится страшно поверить ей, самому того не осознавая. Всё до единой мелочи.

Всё это, включая прочие несущественные детали, невероятно действовало на нервы. Раздражало, вызывало глухое недовольство, заставляло думать о ней даже тогда, когда он пытался выбросить ее из головы. Это чувство нарастало до такой степени, что в конце концов он со вспышкой раздражения ловил себя на мысли: «Бесит».

Особенно сегодня, когда они обе оказались в воде. Само собой разумеется, спасая Чжу Ын, Ин Хва где-то на задворках сознания прокручивал одну мысль:

Так она ведь и правда утонет. Она реально может умереть. Тогда он бросил Чжу Ын небрежное: «Она пригрозила, что сдохнет, пришлось согласиться на отношения». И вот эти самые слова могли стать пророческими и действительно убить девчонку. Ту самую, которая твердила, что цепляется за него ради выживания...

Быть безразличным к смерти не значило считать ее чем-то незначительным. Ин Хва считал, что безразличие — это область чувств, а обесценивание — область разума.

И именно на уровне разума Ин Хва ненавидел видеть, как умирают люди. Сколько бы смертей он ни повидал на своем веку, к этому невозможно было привыкнуть.

— Тогда... рубашку передайте Юн Ю Сону... то есть, Ю Сон сонбэ. И сумку мою потом обязательно занесите. Телефон в ней остался... я с ума сойду, если хоть день без него побуду, так что обязательно принесите.

На его сухое обещание передать рубашку, Юн своим сорванным голосом без умолку защебетала: «И всё-таки...», «разве не вежливо сначала постирать?», «наверное, лучше отдать лично»... Но столкнувшись с затяжным молчанием Ин Хва, она в итоге выбросила белый флаг.

Видимо, она решила, что он не в духе. Но даже при этом не забыла озвучить свои требования.

Юн относилась к учебе куда прилежнее, чем могло показаться, отличалась упрямством и некой внутренней стойкостью. Судя по ее словам, от смерти она была бесконечно далека. Она и сама заявляла, что всегда осторожна и ни в какие опасные авантюры не лезет.

Однако ее поступки слишком часто говорили об обратном, и это сбивало с толку.

В мелочах она частенько вела себя безрассудно и совершенно непредсказуемо, а в толпе вызывала тревожное чувство, что стоит хоть на секунду отвести взгляд — и ее просто унесет потоком. Такая маленькая и хрупкая, будто и правда могла бесследно раствориться.

Тот факт, что после начала их отношений она стала еще мельче и слабее, был для Ин Хва еще одной причиной раздражения.

— Ладно, я пойду.

Юн всем своим видом показывала, что хочет спросить, не собирается ли он тоже выйти, зайти домой, помыться и переодеться, но в итоге так ничего и не произнесла, лишь попрощалась и вышла из машины.

И только когда она закрыла за собой пассажирскую дверь и окончательно скрылась в здании виллы, Ин Хва выпустил долго сдерживаемый выдох.

Когда Юн потребовала в качестве штрафа поцелуй, Ин Хва подумал, что это даже к лучшему. Держаться за руки по десять секунд было для него куда более тяжкой пыткой.

Какая-то ерунда, а она каждый раз цепляется за его руку с такой отчаянной бережностью, словно совершает священный ритуал. Видеть это, ощущать кожей даже с закрытыми глазами — всё это было ему противно. Противно и некомфортно.

Поцелуй же был куда более простым и понятным актом, а потому не доставлял хлопот. Действие, направленное на удовлетворение физической потребности и получение удовольствия. Достаточно было просто дать партнерше то, чего она хочет.

Глава 49