Ближе к вечеру пришло короткое письмо от moralnoral.

И совершенно неожиданно оно содержало суровый выговор.

[Каким образом вы, fromhell1818, собрали такой объем данных? Рискну предположить, что вы не спрашивали согласия у подопытных, даже? То, что вы делали — это террор. Вы хоть понимаете это? Подумайте над своим поведением.]

Прочитав это, я почувствовала, как от возмущения заныл затылок.

А ты сам-то как столько инфы нарыл? Ты что, у каждого лично спрашивал: «Извините, можно я подгляжу, что у вас на душе?» и собирал подписи на бланках согласия?

Мне до дрожи хотелось высказать ему всё это в ответ.

Но мой пыл быстро угас, сменившись унынием.

Потому что слова moralnoral, какими бы обидными они ни были, били точно в цель.

С весны, когда мне исполнилось двенадцать, и до лета моего восемнадцатилетия я собрала данные примерно о трехстах людях, с которыми у меня не было абсолютно ничего общего.

Моей «лабораторией» были открытые, безопасные, не слишком многолюдные места. А «подопытными» — любые ничем не примечательные прохожие, независимо от пола и возраста.

Поскольку всегда был риск побочного эффекта после чтения воспоминаний — а именно того, что я могу вывалить прочитанный секрет прямо в лицо человеку — я выбирала только тех, кто был один. Чтобы уберечь их от позора перед знакомыми или родными. На тот момент это был максимум тактичности, на который я была способна.

Тогда я была гораздо младше и просто пыталась выжить.

Я думала: «Раз уж родилась такой, нормальной жизни мне не видать», но всё равно отчаянно хотела жить как нормальный человек.

Встретить кого-то, кому можно доверить свои тайны и с кем можно разделить тепло.

Жить мирной, обычной жизнью.

У меня была такая мечта, и все мои мысли сводились только к ней.

Меня куда больше заботила та боль, которую я испытывала от этой способности, чем мысль о том, что мои действия могут быть «террором» для других.

Так было тогда, и, возможно, сейчас я не сильно изменилась.

Я — эгоистичный человек, и мне нет оправданий.

* * *

Часть 5. Леденец, слезы

Время неумолимо близилось к промежуточным экзаменам.

В эти дни мы с Ги Ин Хва либо вдвоем, либо втроем, вместе с Но Чжу Ын, обедали в студенческой столовой или в кафешках поблизости, а по понедельникам и средам я ходила на лекции по «Пониманию искусства».

Конечно, я посещала и профильные предметы, и пару других курсов. Между делом готовилась к экзаменам, делала домашки и читала объявления в чате киноклуба.

Тот странный субботний поход в кино — хотя я даже не уверена, можно ли назвать это свиданием — я упомянула в разговоре с Ги Ин Хва лишь однажды.

Без какой-либо задней мысли, просто потому, что мне хотелось сказать это хотя бы раз.

— То, о чем вас просит Чжу Ын-сонбэ... вы хоть иногда фильтруйте.

Это было сразу после обеда в столовой нового корпуса — более дорогой и менее вкусной, чем в старом — где всё прошло по привычному сценарию.

Погода стояла отличная. Для моей плотной толстовки было даже жарковато.

Ги Ин Хва, как это часто бывало, ничего не ответил. Что, впрочем, означало: «Это не стоит ответа».

Над головой палило яркое апрельское солнце. Ни единого дуновения ветерка, отчего внутри всё как-то сдавило. Теплая одежда с капюшоном в тот день казалась невыносимо тяжелой.

— Не стой на шухере, когда кто-то другой трахается в машине.

Наверное, поэтому. Поэтому я, обычно так отчаянно перебиравшая ногами, чтобы поспевать за ним, вдруг остановилась, глядя, как он уходит всё дальше.

И поэтому внезапно, без всякого перехода, заговорила с ним на «ты».

Сделав пару шагов, Ги Ин Хва остановился и обернулся.

Его бледное, холодное лицо, отражающее солнечные лучи, ничего не выражало. На нем не было даже тени вопроса: «Откуда ты это знаешь?».

— Не твое дело, — произнес он ровно тем же тоном, что и всегда.

И на этом всё.

Бросив эти слова, Ги Ин Хва развернулся и пошел дальше. Неспешным, размеренным шагом. Но его фигура отдалялась всё быстрее.

И я не побежала за ним, как обычно. В тот день я этого не сделала. И поэтому не подержала его за руку. Каждый день я сжимала его левую ладонь и, закатывая рукав, проверяла синяк на предплечье, но в тот день не смогла. И потом пожалела об этом.

Моя заниженная цель первого этапа всё еще так недосягаемо далека...

Наверное, это всё из-за жары. Из-за того, что на душе было душно, а не по сезону теплая одежда давила свинцовой тяжестью.

В последнее время я похудела. Мое и без того худое тело стало еще более изможденным.

«Кажется, пора перестать носить худи», — подумала я, сунув руку в карман и крепко сжав леденец.

Спустя несколько дней после этого мы сидели на лекции по «Пониманию искусства». Пока Ги Ин Хва выходил к доске для презентации нашего проекта, Но Чжу Ын придвинулась ко мне так близко, что мне стало не по себе.

— Сок Хан тебе в тот день что-то наговорил, да?

— ...

— По лицу вижу, что наговорил. Неудивительно, этот ублюдок так тебя поливал грязью, что аж тошно стало...

Но Чжу Ын смотрела на меня с привычным стервозно-надменным выражением, но вокруг ее глаз залегли небывало темные тени усталости. Судя по всему, Ким Сок Хан сдержал свое слово «встречаться долго и упорно», и, несмотря на инцидент в тот день, они всё еще были вместе.

— А что он тебе сказал?

— Поливал грязью вас, Чжу Ын-сонбэ.

Мой вялый ответ заставил Но Чжу Ын прыснуть со смеху, прикрыв рот рукой. Мельком глянув на преподавателя, она зашептала еще тише:

— Это я и без тебя знаю. А еще?

— Поливал грязью Ин Хва-сонбэ.

— И что конкретно говорил?

— Что он прибегает по первому вашему зову. Назвал его придурком.

— А... ну значит, и про то, что я его на шухер позвала, тоже растрепал?

Она сказала это так непринужденно, что я не выдержала и впилась в ее бесстыжее лицо таким взглядом, что глаза чуть не лопнули. А затем испуганно заозиралась по сторонам. Боясь, что нас кто-нибудь услышит.

— А, так вот почему ты в последнее время такая кислая, — хмыкнула Но Чжу Ын и отодвинулась на свое место. — Хм-м...

Она выглядела какой-то... довольной.

«С чего она взяла, что я кислая?» — недоумевала я. — «Я веду себя абсолютно так же, как всегда. Несет какой-то бред, вообще ничего не понимая».

Пока я мысленно возмущалась, Но Чжу Ын снова зашептала:

— Как ты собираешься справляться, если распускаешь сопли из-за такой ерунды? Бывало и похуже.

Мне до жути хотелось спросить, что может быть «похуже», но я сдержалась.

Не хотела доставлять ей удовольствие своей реакцией.

— Если сможешь вытерпеть всё это — так и быть, продержишься свои жалкие шесть месяцев. А не сможешь — вылетишь раньше.

— ...

— Думаешь, ты первая такая? Все до тебя сдавались и отваливали.

— ...

— Сдашься — станет легче.

Я пропускала мимо ушей ее сладкий шепот о том, что мне нужно поскорее сдаться и облегчить себе жизнь, и молча смотрела, как предыдущий выступающий спускается с подиума, а Ги Ин Хва, словно принимая эстафету, поднимается на его место.

Проект на тему «Баухаус: архитектура и дизайн» казался мне скучным до зевоты, но профессор слушал презентацию с весьма довольным видом. Как Ги Ин Хва и самоуверенно заявлял, выбросив мою идею в мусорку, за этот групповой проект мы явно получим высший балл.

* * *

На неделе, когда заканчивались промежуточные экзамены, киноклуб провел целых два собрания. На них присутствовали только те, кто участвовал в создании фильма — мы делились на команды и обсуждали график съемок.

Но Чжу Ын хотела быть скрипт-супервайзером [1], но в итоге ее имя оказалось в списке актерского состава. То есть она стала актрисой этого фильма.

[1] член съемочной группы, отвечающий за непрерывность деталей (реквизита, костюмов, положения актеров) между дублями.

Как так вышло? В среднеметражном сценарии Ма Джун Сана фигурировал важный объект — пианино, и по сюжету на нем играли две девушки. Но Ма Джун Сану удалось найти только одну актрису, умеющую играть на фортепиано.

Кто-то сказал: подумаешь, проблема. Можно же снимать руки и лица отдельно, как часто делают в сериалах, а потом на монтаже всё склеить, и никто не заметит.

Но Ма Джун Сан, нахмурив свои редкие брови, отрезал: «Ничего вы не понимаете».

Он настаивал, что для естественности в кадре нужна актриса, которая хотя бы немного умеет играть. Мол, раз уж мы за это взялись, давайте сделаем всё по-человечески.

Поэтому на втором собрании Ма Джун Сан окинул взглядом сидевших в кругу студентов и спросил:

— Так, парни отпадают. Кто из девушек умеет играть на пианино? Поднимите руки те, кто осилил хотя бы Черни сорок [2].

[2] сборник этюдов Карла Черни «Школа беглости», состоящий из 40 произведений. В Корее он традиционно считается показателем среднего уровня владения фортепиано, после которого переходят к более сложным произведениям.

Руки подняли две девушки, и среди них была Но Чжу Ын. Когда Но Чжу Ын вяло подняла и тут же опустила руку, Ма Джун Сан щелкнул пальцами, указывая на нее.

Всем своим видом показывая: «Ты умеешь играть на пианино?», он несколько раз похвалил ее внешность, сказав, что у нее отличное лицо для камеры, и предложил провести небольшие пробы. Но Чжу Ын была не в восторге от этой идеи, но всё же сделала так, как велел Ма Джун Сан.

Именно так Но Чжу Ын из рядового члена съемочной группы превратилась в актрису с довольно весомой ролью.

Глава 31