Сидевшая на переднем сиденье Но Чжу Ын, развернув леденец и засунув его в рот, скомандовала отвезти ее домой.

— Ты же не любишь рано возвращаться, — заметил Ги Ин Хва, заводя двигатель.

— Переоденусь и пойду на свидание вслепую.

Напевая это себе под нос, она небрежно швырнула фантик от конфеты назад, в мою сторону. У меня даже не было сил обозвать ее невоспитанной дрянью. Я просто молча подобрала брошенный под ноги фантик и сунула его в сумку.

Взглянув на экран телефона, я увидела, что время перевалило за полвторого. У Ги Ин Хва в три часа начинались лекции по специальности. Мои же занятия на сегодня закончились еще утром, но я всё равно сказала, что еду в университет. Мне хотелось провести с Ги Ин Хва хотя бы немного больше времени.

Машина, петляя по незнакомым, но таким знакомым улицам, вскоре подъехала к дому Но Чжу Ын. Это был старый жилой комплекс, построенный по программе социального жилья. Здесь прошли ее детство и юность. И здесь же прошли детство и юность Ги Ин Хва.

По соседству с квартирой Но Чжу Ын живет его тетя. Потеряв родителей в раннем детстве, Ги Ин Хва вырос на ее попечении.

Для Ги Ин Хва на первом месте стоит не Но Чжу Ын.

На первом месте у него тетя.

И Но Чжу Ын это прекрасно знает.

— Может, попозже еще наберу.

Сегодня Но Чжу Ын казалась в куда более приподнятом настроении, чем обычно. Весело бросив это на прощание, она выпорхнула из машины и пошла вверх по склону. На вершине этого склона, возвышаясь на высокой подпорной стене, стояли многоэтажки — ее дом и дом тети Ги Ин Хва.

Проводив взглядом удаляющуюся спину Но Чжу Ын, я уставилась на жилой комплекс, чьи крыши виднелись за краем холма.

В старших школах, когда Ги Ин Хва выпустился и я больше не могла видеть его в стенах школы, я стала ходить в этот район как к себе домой.

Я околачивалась у деревянных помостов под магнолиями, где обычно собирались старики, на пустыре перед супермаркетом, на детской площадке, такой же старой и обшарпанной, как и сами дома, или у въезда в комплекс, изнывая от летнего зноя или мерзнув на пронизывающем зимнем ветру. Я ждала его. Ждала хоть каких-то новостей о нем. И просто наблюдала за людьми.

Так я узнала о столовой, которую держала его тетя, и стала ходить туда обедать раз по пять в неделю. В те годы я росла на кимбапе, токпокки, пельменях и жареном рисе, которые готовила тетя Ги Ин Хва.

Я создавала свою плоть, кровь и кости из той же еды, которую ел он. Я узнала вкус стряпни, к которому он привык с детства. Одно лишь это наполняло меня гордостью и радостью.

Но если у него нет ни вкуса, ни обоняния...

Неужели это правда? Правда нет?..

Пока я с грустью размышляла об этом, Ги Ин Хва уже собрался трогаться с места.

Я поспешно, но стараясь, чтобы это не прозвучало как требование, тихо произнесла:

— Я бы хотела сесть на переднее сиденье.

— ...

Ги Ин Хва, уже потянувшийся к коробке передач, замер и промолчал.

Кажется, он посмотрел на меня через зеркало заднего вида, но так как я сидела, опустив голову, точно сказать не могу.

Затаив дыхание, я тихо ждала.

Неужели откажет?..

Я уже начала угрюмо падать духом, когда Ги Ин Хва, коротко выдохнув, сказал:

— Чего сидишь? Сама же сказала, что хочешь сесть вперед.

А... так это было молчаливое согласие.

Глупо закивав, я поспешно выскочила из машины и пересела на переднее пассажирское сиденье.

Вскоре мы тронулись.

Еще минуту назад я так рвалась на это место, но оказавшись здесь, поняла, что от напряжения даже не могу нормально на него пялиться.

За всю свою жизнь я ни разу не ездила на переднем сиденье.

Сегодня это случилось впервые, и только сейчас я в полной мере осознала, насколько мала дистанция между водителем и пассажиром. К тому же салон автомобиля — замкнутое пространство.

Ги Ин Хва и без того неразговорчив, а мне в его присутствии даже дышать было тяжело. Делая неглубокие вдохи, я могла лишь изредка украдкой бросать взгляды на его руки, лежащие на руле.

Разглядывать профиль — слишком откровенно, так что пусть хоть на руки насмотрюсь вдоволь.

С этой мыслью я принялась изучать его кисти так дотошно, словно рисовала их на уроке ИЗО.

Руки у Ги Ин Хва были такими же большими, как и он сам.

Длинные, пропорциональные пальцы с выраженными суставами.

Синие вены, отчетливо проступающие на тыльной стороне ладони, и гибкий, органичный танец костей и мышц при каждом движении.

В отличие от его безупречно гладкого лица, руки были немного грубоватыми, с неровностями. Руки человека, который с юных лет слишком много работал, отчего на них уже успели появиться мозоли. Я знала и о широком красном шраме от ожога на его левой руке.

Ги Ин Хва еще со средней школы славился как одаренный ребенок. Он участвовал в программе для одаренных детей вместе со старшеклассниками, которые были старше его на два-три года. Не знаю, что это была за программа, но туда явно брали не просто за хорошие оценки — это было нечто особенное.

Одно из приложений, которое он разработал вместе с ребятами, с которыми там познакомился, привлекло неожиданно много внимания и получило крупные инвестиции. Старшие бросили школу, чтобы всерьез заняться компанией, и через пару лет продали приложение крупной корпорации. Ги Ин Хва тогда был в третьем классе старшей школы.

Говорили, что на его долю выпала весьма внушительная сумма. Как-никак, он был ключевым разработчиком и, пусть и школьником, но одним из соучредителей стартапа.

Все эти деньги Ги Ин Хва отдал своей тете. А она положила их на банковский счет, открытый на его имя.

Тетя не потратила из этих денег ни воны. Вместо этого она с гордостью рассказывала всем вокруг об этих деньгах и о своем умнице-племяннике, который их заработал. В своей маленькой столовой на углу традиционного рынка она при каждом удобном случае хвасталась им перед соседями-торговцами и посетителями.

Люди с рынка завидовали ей, но в то же время ругали за глупость. Зачем мариновать такие деньжищи в банке? Деньги должны работать. Нечего по-дурацки кормить банкиров, нужно инвестировать, приумножать капитал. Так будет лучше и для будущего самого племянника.

Как раз тогда пошел слух, что второй сын семейства Сон, державшего на рынке крупную лавку с гарнирами, работает в финансовой сфере. Поговаривали, что этот сынок с детства был не менее башковитым, чем ее племянник, и что он собаку съел на акциях и инвестициях. Несколько торговцев на свой страх и риск отдали ему небольшие суммы и якобы получили прибыль в несколько раз больше вложенного.

Тетя колебалась. Она считала, что нельзя доверять такие драгоценные деньги чужому человеку. Но число тех, кто рассказывал о баснословных доходах от инвестиций через сына Сон, всё росло.

Тетю начал грызть страх, что она упускает выгоду. В итоге она решила рискнуть небольшой суммой. Через несколько месяцев на ее счет капнула прибыль, значительно превышающая банковский процент.

Оставив на счету ровно ту сумму, которой хватило бы на четырехлетнее обучение Ги Ин Хва в университете, тетя отдала все остальные деньги второму сыну Сон. Она решила, что семье Сон можно доверять — они торговали на рынке больше десяти лет и имели хорошую репутацию.

А спустя несколько месяцев второй сын Сон прогорел на инвестициях и пустился в бега.

Рынок тогда стоял на ушах. Обманутые торговцы вломились в лавку Сон и устроили там погром.

Среди них была и тетя Ги Ин Хва. До конца не понимая, что происходит, толкаемая и пинаемая разъяренной толпой, она оказалась в лавке Сон. По роковому стечению обстоятельств там же находился и Ги Ин Хва. В тот день он пораньше вернулся из школы и, несмотря на уговоры тети идти заниматься, помогал в столовой, когда всё это началось.

Лавка Сон вмиг превратилась в сущий ад. Толпа ввалилась даже в подсобку, служившую кухней. Ги Ин Хва и его тетю тоже затянуло туда людским водоворотом. А на плите в этот момент кипел огромный чан с говяжьим бульоном.

Людей было слишком много. Они были в бешенстве и ослеплены яростью. Кто-то кричал, требуя выдать им Сон, кто-то швырял всё, что попадалось под руку. Люди начали толкаться и ругаться уже между собой.

В этой давке кто-то спиной налетел на кипящий чан. Сорвавшись с конфорки, огромная кастрюля накренилась и рухнула на пол. Прямо туда, где стояли Ги Ин Хва и его тетя.

В тот день Ги Ин Хва, закрыв собой тетю, получил тяжелейшие ожоги левой руки. В царившем хаосе ему даже не смогли вовремя оказать первую помощь. Это был ноябрь. За два дня до Сунына — государственного экзамена для поступления в университет.

С забинтованной левой рукой, превозмогая адскую боль, Ги Ин Хва пошел на экзамен. И всё равно набрал балл, близкий к максимальному, практически идеальный результат. Легко поступив в университет своей мечты, Ги Ин Хва смог хоть немного облегчить чувство вины и тревоги, терзавшее его тетю.

Всё это я знала и так. Ведь я ходила есть в ту столовую по пять раз в неделю. Тетя Ги Ин Хва души не чаяла во мне, своей постоянной клиентке, пусть и такой странной. Она часто заводила со мной разговоры и рассказывала о племяннике. А я, забившись в угол, могла часами сидеть и слушать ее истории. Даже поев, я не уходила сразу, а еще долго бродила поблизости.

И за это время я несколько раз случайно соприкасалась с людьми кожей. И раза три падала в обморок от приступов.

В глубоком колодце моего сердца собирается светлая печаль.

Печаль, обращенная только к Ги Ин Хва, щемящая нежность к нему одному, чистая и холодная, как утренняя роса.

Она не способна смыть с меня грязь, но может утолить пересохшее горло — как крошечный родник в лесной глуши.

— Левая рука... больше не болит?

Мой голос прозвучал спокойно. Сосредоточенный на дороге Ги Ин Хва повернул голову и посмотрел на меня. Затем бросил короткий взгляд на свою левую руку и равнодушно ответил:

— Не болит.

Он не спрашивает: «С чего вдруг такой вопрос?».

Мои мысли его совершенно не интересуют.

Наверняка он решил, что я просто увидела шрам, вот и спросила.

Глава 17