Часть 1. Запретная комната

Взмолился Дьявол к лунной мгле,

Чтоб пару обрести свою.

Пусть все смеялись на земле,

Луна вняла его мольбу.

И с алой, как кровь, вышины

Спустился лебедь, будто сон.

Так Дьявол волею луны

Был с ним навеки обручён.

Анна, юная служанка в доме маркиза Лоэнгрина [1], торопливо шла вперёд. Чёрный подол её юбки развевался, оставляя за ней длинный призрачный след в коридоре.

[1] Лоэнгрин (Lohengrin): имя является отсылкой к одноимённой романтической опере Рихарда Вагнера, основанной на средневековой немецкой легенде о Рыцаре-лебеде, который приплывает на ладье, запряжённой лебедем, чтобы спасти деву.

Времени у неё было мало. Сейчас, когда вся прислуга вышла встречать хозяина поместья, маркиза Ротбарта Лоэнгрина [2], у неё появился шанс. Ей тоже полагалось присутствовать при встрече, но она не могла упустить момент, пока коридоры пусты, поэтому, сославшись на боль в животе, незаметно ускользнула.

[2] Ротбарт (Rothbart): имя злого колдуна из балета Петра Ильича Чайковского «Лебединое озеро». Он превратил принцессу Одетту и её подруг в лебедей.

Она направлялась в самое сердце особняка — в запретную зону. Комнату покойной маркизы, умершей одиннадцать лет назад.

Пока Анна спешила, в её голове стремительно проносились обрывки сведений о чете маркиза.

Маркиз Лоэнгрин, рождённый хищником, которому самой природой было предначертано стоять над другими, внушал страх даже собственному отцу. Все вокруг лишь благоговели перед ним, и потому он рос нелюдимым, не ведая о существовании любви.

Но однажды во владениях маркиза внезапно появилась некая чужестранка. Отец маркиза, в то время управлявший землями, случайно обнаружил её и, сжалившись над бездомной девушкой, привёл в особняк. Размышляя, как поступить с незнакомкой, он поручил заботу о ней своему сыну Ротбарту, который был примерно её ровесником.

Дальнейшие поступки чужестранки поражали. Она, казалось, ничуть не боялась Ротбарта, которого страшились все, и дерзко отвечала на его слова, а когда он вёл себя особенно несносно, могла и вспылить в ответ. Впервые столкнувшись с такой реакцией, он был сбит с толку, но замешательство вскоре сменилось любопытством, а непривычное стало уникальным. Вполне естественно, что Ротбарт всё больше и больше увлекался ею. Так она и заняла место рядом с ним, ставшим маркизом Лоэнгрином, в качестве его жены, маркизы.

Однако чем больше что-то лелеешь и бережёшь, тем быстрее оно ускользает из рук. Родив ребёнка, она стала чахнуть и вскоре покинула этот мир. Маркиз, и без того нелюдимый и не державший никого подле себя, после смерти жены стал ещё более замкнутым. Он запечатал всё, что хранило её следы, вместе с самой комнатой маркизы.

Он запретил кому-либо, кроме себя, входить в эту комнату, а уборку поручил не служанкам, а лично дворецкому.

Не только старшей горничной, но даже Сванхильду — единственному законному наследнику рода и сыну покойной маркизы — не дозволялось переступать порог той комнаты.

Впрочем, это не означало, что Сванхильд никогда там не бывал. Бунтарь, сорванец и проказник, он тайком выкрал ключ у дворецкого и сделал дубликат. Сванхильд частенько наведывался в ту комнату и потом, словно хвастаясь подвигами, рассказывал Анне о том, что там видел.

И теперь этот ключ был у Анны. Она крепко сжала его в кармане передника. Холодный металл впился в ладонь.

Подобно судьбе жён, заглянувших в комнату Синей Бороды [3], расплата за нарушение запрета всегда ужасна. Но то, чего желала Анна, находилось именно за этой запретной чертой, так что выбора у неё не оставалось.

[3] Синяя Борода (푸른 수염, phureun suyeom): Отсылка к знаменитой европейской сказке о богатом аристократе, который убивал своих жён за то, что они входили в запретную комнату в его замке.

Говорили, что запретная комната сохранилась в том же виде, в каком была в день смерти маркизы. Её одежда, украшения, драгоценности…

И дневник.

Вспоминая, как Сванхильд жаловался, что записи совершенно невозможно прочесть, Анна исполнилась надежды. Вероятно, дневник был написан на родном языке маркизы-чужестранки. А если так…

Она не была уверена ни в том, сможет ли прочесть язык маркизы, ни в том, найдёт ли в дневнике нужные сведения.

Но пока оставалась хоть призрачная надежда, Анна должна была во что бы то ни стало взглянуть на этот дневник.

С тех пор она выжидала удобного случая, чтобы выкрасть ключ у Сванхильда. И сегодня этот случай наконец представился. Упусти она эту возможность, неизвестно, когда появится следующая. Анна действовала без колебаний.

Она должна вернуться в свой мир, чего бы это ни стоило. Ведь именно ради этого она, рискуя всем, пришла в этот особняк — в «Лебединую гробницу».

* * *

Большой белый особняк, построенный на берегу синего озера, источал необъяснимо зловещую атмосферу. И дело было не в облупившейся краске или запущенных окрестностях. Прозвище «Лебединая гробница», словно сошедшее со страниц романа ужасов, подходило ему как нельзя лучше.

Говорили, что это прозвище особняк получил во времена одного из предков рода Лоэнгрин, который увлекался охотой на лебедей, и окрестности поместья вечно были усеяны их тушками. Словно оправдывая своё название, за последние несколько лет у особняка по неизвестным причинам погибли сотни лебедей.

Местные жители, шепотом приписывая это дьявольской натуре хозяина поместья, старались замалчивать происходящее. Дескать, не стоит соваться в дела дьявола, ничем хорошим это не кончится.

К этому величественному и грандиозному особняку, окутанному многочисленными слухами, приближалась чёрная карета.

Карета-четвёрка, сделанная из чёрного дерева и задрапированная тёмными шторами, выглядела зловеще, словно повозка жнеца, явившегося возвестить о смерти, а вороные кони с завязанными глазами походили на слуг дьявола.

Кованые железные ворота со шпилями, устремлёнными в небо, распахнулись, приветствуя хозяина.

Лошади фыркнули, выпуская клубы горячего пара, и карета медленно остановилась. Внутри, в полумраке за шторами, неторопливо поднялась высокая фигура.

Это был мужчина на вид лет сорока, с волосами цвета ночного неба, безупречно зачёсанными назад.

Он давно миновал пору юношеской наивности и достиг зрелости, но был ещё далёк от возраста, когда пресыщаются мирскими делами. С головы до ног он являл собой образец безупречного джентльмена, и манеры его были исполнены изящества и спокойствия.

Однако в глубине его красных, как раздавленные зёрна граната, глаз таилось безумие, которое он не смог скрыть до конца.

Это и был хозяин особняка, дьявол, рождённый в проклятый день, — маркиз Ротбарт Лоэнгрин.

— Хозяин!

Старый дворецкий Баррет первым вышел встречать Ротбарта. За ним, во главе со старшей горничной госпожой Дова, слуги выстроились длинной шеренгой у входа в особняк, словно на параде, ожидая своего господина. Ротбарт прибыл раньше, чем ожидалось, и в их позах сквозило явное напряжение — как бы в приёме не обнаружилось какого-нибудь упущения.

Но для него приветствия слуг были лишь чем-то, что не должно раздражать, и не более того. Передав Баррету шляпу и трость, Ротбарт сразу направился в главный корпус.

Быть может, от радости возвращения домой шаги Ротбарта были стремительны. Он не спешил, но его длинные ноги отмеряли большие расстояния, и пожилому дворецкому было непросто за ним угнаться. Почти бегом догнав Ротбарта, Баррет торопливо заговорил:

— Несколько месяцев назад я отправлял вам в столицу телеграмму… Вы её получили?

— Телеграмму? Нет.

Ротбарт ответил, даже не удостоив верного дворецкого взглядом, и продолжил свой путь. С каждым его шагом расстояние между ними резко увеличивалось, и следовать за ним было сущим мучением.

Дворецкий знал, что, потревожив Ротбарта в такой момент, можно навлечь на себя беду, но дело, о котором он должен был доложить, было чрезвычайно важным.

— Дело в том, что…

— Поговорим после того, как я увижусь с женой.

Но Ротбарт резко оборвал его. С тех пор как одиннадцать лет назад не стало маркизы, его ритуал возвращения в особняк был неизменен: отложив все дела, он первым делом направлялся в её комнату.

По долгу службы ему часто приходилось покидать поместье, и каждый раз в отъезде он страдал от своего рода ломки по жене. Поэтому визит в её комнату был для него жизненно важным ритуалом, сродни отчаянному глотку воздуха, когда лёгкие вот-вот разорвутся.

Казалось бы, если всё так серьёзно, разумнее было бы носить с собой в память о ней какое-нибудь кольцо или брошь, но он никогда этого не делал.

Глава 1